КГБ [18+]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » КГБ [18+] » Осень 2066 года » [21.10.2066] Наутро будет солнце, но не нам


[21.10.2066] Наутро будет солнце, но не нам

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Время: 21 октября 2066 года, поздний вечер.

Место: в военном лагере Корпорации, на территории Канады. Какой-то подвал в одном из зданий, освобожденном под нужды военных.

Действующие лица: Доминик Цепеш, Хагард, Финдабайер (присоединится позже).

Описание ситуации: после пленения и допросов, с лидером эльфийских фанатиков желает побеседовать патриарх Цепешей. Сюрприз - вампиров убить не так просто. Последние часы жизни перед казнью на рассвете.

Дополнительно: 18+

+10 ZEUR начислено всем участникам эпизода.

Отредактировано Хагард (05.01.2016 06:42:52)

+2

2

Пой, ветер, пой, эльфийскую песнь! Неси на крыльях своих к дальним берегам, до большой воды, память о тех, кто сложил свои жизни во славу Богини! Об Истинных Детях Её, что больше не будут хранить леса от скверны, чьи стоны и кровь остались на земле, почерневшей от горя и скорби!..

- …потому что не осталось тех, кто будет скорбеть о сыновьях и дочерях Её. Кто будет их помнить. Кто будет помнить меня. Кто будет помнить Последний День… Славься, славься, о Дану! Твоим рукам вверяю судьбу свою!.. - Вышептал бледными губами на родном языке Хагард, глядя неподвижным и мертвым взглядом в стену напротив.  Напевность, угадывающаяся в негромком, надтреснутом голосе, походила на молитву. Или волжбу, за которую принимали большую часть того, что говорил Хагард, когда вообще начинал говорить.
Его боялись.
Первые несколько часов.
Все сливалось в один сплошной калейдоскоп серого и страшного сна, от которого друид никак не мог очнуться. Продолжение наркотической дрёмы, в которой он держал в руках рог, призывающий Дикую Охоту, и пропавший после пробуждения – он не видел его в вещах, выложенных на столе, снятых с него, Хагарда, пока он был вне этого мира, и чувствовал, что рог где-то далеко. Почему-то теперь это казалось важным, а ладони все еще грело тепло костяного инструменты, оплетенного, как кружевом, горячим металлом узоров и символов.
Ему на голову надели мешок, чтобы прославленный друид не мог творить свое волшебство – его били, когда с дрожащих губ слетали, как опадающие листья, молитвы, возносимые Богини.
Но потом они поняли, что им нечего бояться.
В руках древнего друида больше не было силы, дарованной Дану. Она ушла с его силой, как вода в сухую землю – и ныли свежие раны, которые никак не хотели затягиваться…

- Я иду к тебе, Дану. Долог был мой путь, много земель осталось за моей спиной, много лесов прошел я в своих странствиях, много жизней повидал и многих оставил позади себя - но теперь я здесь, у Садов Твоих. Прошу, впусти, Ясноокая! А если не пустишь, то дай напиться из серебряных ручьев и отдохнуть в тени звенящих дубов прежде, чем я уйду…

Он вспоминал про Великана. И думал о нем все то время, пока прихвостни пиявок продолжали спрашивать его о чем-то, сначала на своем языке, потом – переводя свои вопросы с помощью отброса-остроухого. Хагард расхохотался и пролаял проклятье, которое было теперь не больше, чем набор слов, и этот отброс побледнел, отшатнувшись к стене, у которой и потерял сознание от страха.

«Где мои силы, Ясноокая Дану? За что ты лишила меня своей милости, ведь я верно служил тебе долгие десятилетия и века…» - на нем остались только смешные металлические тонкие браслеты, даже не кандалы, режущие старческие запястья. Сморщенная кожа, дрожащие пальцы… Только последние десятилетия Дети Дану становятся дряхлыми стариками, увядая стремительно, словно отступившее перед ними время наконец-то брало свое. «Сколько я бы еще прожил, не случись этой войны?..» - Хагард чувствовал противоественность происходящего с ним, и дело тут было не в силах, потраченных для призыва Дикой Охоты. А может, именно в этом?.. Друид мотнул головой, выпрямляя плечи. Он сидел так уже долго. Один, в сыром подвале, в смешных оковах, которые не остановили бы его раньше, а теперь нестерпимо жгли кожу – не двигался и, казалось, не дышал, ожидая, пока закончится отмеренное ему время.
С ним больше не говорили. Его оставили одного, а он даже не мог увидеть неба, потому что здесь не было окон и тосковал о прошлом, когда все было просто. Упасть, ударившись о землю, перекидываясь в огромную черную птицу – и взмыть к облакам на быстрых крыльях, что бы там, за ними, увидеть мудрый и величественный взгляд Дану, и рухнуть обратно к земле, вновь становясь собой.

- Он не мог остаться в живых, милостивая Дану!

За скрипом двери за спиной Хагард чувствовал, как к нему приближается тот, кто должен был погибнуть у Мертвых Валунов. Ни с чем нельзя было спутать этот запах, эту силу, эту поступь, это давление, когда сам воздух густел, не давая двинуться, и которое теперь ощущалось гораздо острее.
- Ты должен был погибнуть! – с нажимом произнес древний на понятном кровососу языке, - Почему ты не погиб? Какому богу ты молишься, древний, что он спас тебя от смерти?..
Хагард все-таки обернулся, меряя взглядом кровососа – и ища на его лице следы страха, которого не было.
- Вы победили. Чего ты ищешь здесь, древний? Для чего пришел? Посмеяться?.. – сверкнули звериной желтизной глаза, разбитые губы растянуло в хищном оскале.

Отредактировано Хагард (07.01.2016 00:03:36)

+11

3

Доминику не нравилось то, что теперь происходило в лагере вампиров. Да, именно в лагере вампиров, совместном лагере, не его. Он чувствовал себя слишком старым, или лишним, а, может, просто не нужным теперь, в этом веке. Старший на сотню лет Лабиен, казалось, чувствовал себя вполне хорошо – распоряжался всем играючи, считал себя победителем и, блядь, спасителем. Цепеш поморщился в очередной раз. Будто он просил, либо обязывал, спасать его! Было общее дело, и все делали то, что необходимо. Не требовалось спасение Волку, но Лабиен распорядился иначе… Старый Лабиен, дьявол! Доминик ненавидел его так же сильно, как и был привязан к нему разнообразными событиями, свойствами и следствиями историй.
Совет Теней, собранный для того, чтобы закончить развязанную войну, решил и иное, помимо обычного деления территорий между родами-победителями. Теперь некие земли отойдут и эльфам. Доминик едва дождался окончания Совета, чтобы быстро уйти. Уйти куда угодно, лишь бы дальше, как можно дальше от этого… века... После ранения Волк чувствовал себя просто отвратительно. И дело даже не в самих ранах – они зажили так же скоротечно, как и обязаны заживать у тварей, имеющих две ипостаси. Но внутри что-то изменилось, да так сильно, что в какой-то момент Цепеш понял, что не узнаёт себя. Не может узнать то, во что он превращался незримо абсолютно для всех. Лабиен твердил о каком-то проклятье, сын считал, что патриарх просто не пришёл в себя после нанесённых ран, но Волк отлично знал, что дело совсем не в этом. Дело в этом отвратительном веке, где правят бал грязные деньги, печатаемые и Цепешами, и Лабиенами, и Д’Эстенами. Мерзкое время гадкой непристойности и роскошной пошлости.
Пойти к месту заключения пленённого фанатика Доминика вынудила работа. Так думал сам Цепеш, пока не дошёл. Волк остановился, испытав какое-то странное оцепенение, возле практически разрушенного строения, скорее всего, служившего некогда сараем кому-то из живших здесь. Обычное место, ничем не примечательное – такое и потерять недолго, если бы не пара ошивающихся рядом караульных. Какие-то грязные остатки гнилого сарая. И погреб. Простая мокрая яма, в которой заперли того, кто сумел поднять свой народ на восстание, уничтожить целую семью канадских вампиров, ранить непобедимого патриарха Волков, самого Доминика Цепеша.
«Меня бы тоже посадили в такую яму, если бы проиграл не он, а я?»…
Стало совсем мерзко. Несомненно, существует некая связь между всем одновременно живущим. Будь ты вампир, человек, оборотень или простой зверь. Всё взаимосвязано настолько, что однажды переплетаются их судьбы, сходятся в одной точке, и не расходятся более. Но не жизнь свела Доминика с друидом, а ни кто иной, как её Величество, Смерть. Цепеш вспомнил, что стоит уже продолжительное время возле, не входя и не отдавая приказов, и поспешил спуститься тут же, чтоб не видеть растерянных взглядов солдат.
Внутри оказалось ещё мерзей, чем представлял себе Волк, стоя снаружи.
«Должен был погибнуть. Должен. Я всегда кому-то должен. Почему?»
Заключённый выбрал нестандартное приветствие, но Цепеш не противился.
- Должен был.
Спокойно подтвердил Цепеш слова старого эльфа. Он должен был погибнуть, умереть, но разве ему позволительно хотя бы это? Лабиен посчитал, что нет. Так же решил и Игорь, разве поспоришь с этими двумя?
- У меня давно нет бога. Может, именно поэтому я всё ещё жив.
Доминик родился в те старые времена, когда некоторые считали богами вампиров, таких, как сам Цепеш. Это они вершили истории, это они определяли, кому жить, а кому пришло время умирать. Отнять жизнь быстро или заставить жертву биться в предсмертной агонии. Он вершил эту жизнь и эту историю. И продолжает… Как мерзко. Нынешний век был другим.
- Зачем…
Цепеш сказал неслышно, даже не пытаясь ответить на вопрос друида. Он смотрел на эльфа и видел в нём себя. Доминик понимал, что уже сейчас его самого проще уничтожить, чем пытаться научить чему-то новому, заставить понять этот век, это время и этих людей. Людей… Когда-то они считались лишь едой. Волк отлично помнил те века – настоящие, яркие – его время. Потом всё стало совсем другим. Изменилось, забылось, померкло. Лабиен строил империи, и рушил не менее великие, могущественные государства. Цепеш считал это правильным, был всегда рядом, помогал, видя именно в этом своё предназначение. А вот теперь… зачем? Зачем всё, что они делали? Кому, и куда это пойдёт, кому, когда достанется. Тлен. И своя жизнь, перевалившая за её половину, теперь кажется смешным спектаклем, записанным на киноленту, которую можно промотать, пересмотреть или выбросить, забыв навечно о том, что было и о том, что ещё могло бы быть.
- Я не могу смеяться над тем, кто убил меня.
Ответил Цепеш лишь на последний вопрос, не зная ответов на другие.
- Я был ранен много раз, но в тот день – смертельно.
Допрашивать эльфа не было смысла – всё равно он ничего не ответит, или ответит так, что никому не станет понятно. Стоило проверить его мысли, прочитать его, как открытую книгу, узнать всё, что может пригодиться.
- Ты оказался сильным противником. Я отвык так сражаться. Как твоё имя?
Не сказать, что Цепешу нужно знать, как звали эльфа, но Волк считал это правильным: хороший враг лучше, нескольких посредственных приятелей. Лабиен тоже являлся шикарным врагом, от руки такого и помереть не грех.
- Что ты хотел получить в итоге, эльф.
Спрашивать Цепеш не собирался. Он говорит – ему отвечают. Ничего лишнего, всё, как и положено. Разница лишь в том, что напротив сидит тот, чьи дни сочтены, а жизнь – проиграна. И Волк от него не особо отличался.

+9

4

- А я бы посмеялся. Над тобой, - негромко звякнули браслеты, когда Хагард повел плечами, неловко поворачиваясь так, что бы видеть древнего кровососа. На мгновение друиду показалось, что его посетил призрак прошлого, один из многих, что могли приходить под дурманящим действием Красных Листьев и иных отваров, ягод и трав, которые заменили эльфу еду, пока шла эта странная война…
Но нет, вошедший внутрь казался слишком живым для призрака. И выглядел лучше самого Хагарда. От него веяло силой – друид раздул ноздри, пытаясь уловить отголоски чего-то еще, знакомого и непонятного одновременно.
- Казнил бы с почестями. Если бы ты оказался на моем месте. Снял кожу со спины. Вырубил ребра. И вывернул легкие на плечи. Оставил бы так, пока ты умирал. А после – смеялся бы… На пирах, после. Вспоминая славную битву у Мертвых Валунов. И поднимал за тебя чарку.

Хагард оскалился и ненадолго замолчал. Он не был уверен, что изъясняется достаточно понятно на языке этого кровососа, но почему-то был уверен, что тот поймет суть сказанного. И это было неплохо, поговорить с кем-то в последние часы жизни, а не вспоминать свое поражение снова и снова, погрузившись в темноту и одиночество этой пропахшей сыростью ямы.
Поговорить с кем-то…

Где вы ходите, дети мои? Прекрасноголосая Финдабайер, что я чуть не прогнал от себя. Упрямый Хаген, которого отпустил идти своей дорогой. Где вы, и почему нет вас со мной в последний час?.. И верный Хъердор ушел, что был со мной все то время, пока вы бежали от меня. Молчи Ветер, молчи, и торопись! Неси на своих крыльях другую весть, облети все земли, но найди их, детей моих, и скажи им…

- Меня знали как Хагарда. Знающий. Помнящий. Называли и так. А как зовут тебя? Как твое имя, древний?.. – друид негромко засмеялся, грубовато добавляя, - Древняя пиявка… Нужно было отрубить тебя голову там, у Мертвых Валунов.
Финдабайер наверняка сложит сказку, предание, о своем отце, что вел Истинных Детей Дану в последний бой. Вот только какой будет эта сказка? Станет ли она легендой, предостерегающей остроухий народ, или, наоборот, восславит имя древнего друида?
Ну а пока только и оставалось, что говорить с врагом, что оказался рядом. Говорить о том, о чем сам Хагард хотел бы умолчать, потому что теперь видел ответы на многие вопросы, что не давали покоя ранее.
- Исполнения пророчества. Древнего пророчества. Древнее, чем ты или я. Древнее, чем Великан, что погиб в очистительном огне. Скверна. Вот что пропитало эти земли. Отрава миролюбия, поразившая мой народ. Иначе вы, пиявки, не победили бы в этой войне.

Друид облизал сухие губы, делая очередной глубокий вдох, отдавшийся хрипом в поврежденном легком.
- Помнишь ли ты, какими были Дети Дану, Истинные Дети Её, до того, как их изгнали далеко с их родных земель, через большой океан, сюда, в Канаду? Многие из моего народа уже не помнят. Теперь они называют трусость – мудростью.

Отредактировано Хагард (10.01.2016 00:19:15)

+7

5

Цепеш лишь ухмыльнулся на слова старого друида. Сколько бесполезных слов прозвучало из его уст только что? Казнил бы. Убил бы. История не терпит предположений, историю принято вершить здесь и сейчас, никак не позже, и, уж тем более, не раньше. Эльф не знал об этом. Или знал, но было уже поздно для этого. Ему ничего не изменить. Ни теперь. Ни после.
- Ты умрёшь, как и сотни других, обычных остроухих. Пуля в лоб. Меньше проблем. Меньше крови и грязи убирать от таких, поверженных. Знаешь…
Волк замолчал, чуть внимательнее, чем до этого, разглядывая пленника.
- Хагард. Знающий. Помнящий.
Тише повторил вампир, может быть именно для того, чтобы запомнить.
- Моё имя Доминик Цепеш. Куда проще, чем твоё. Это не помешало мне остаться в живых. Что же тебя остановило, друид? Так ли ты был слаб, что не смог позволить себе добить меня… Ты торопился. Торопился на своё поражение, на свои похороны. Знающий. Помнящий Хагард.
Доминик рассмеялся громче, не отводя взгляда от своего пленника. Добычу у волка не отнять. Особенно тогда, когда жертве уже пущена кровь. Цепеш осмотрел эльфа внимательно, придирчиво. Потянул носом воздух, вдыхая, ощущая, как от остроухого теперь пахнет лишь старостью, да ранами.
- Пророчества.
Тихо произнёс Доминик, намного тише, чем говорил эльф.
- Твой народ поразило куда больше недугов, чем просто миролюбие. Здесь тоже царит алчность и жажда власти, здесь так же, как и во всём мире, любят проливать чужую кровь и упиваться своей значимостью, победами. Эльфы мнили себя не такими, как люди. Избранными. Чистыми. Разве могут быть избранными те, кто ничем не отличается от врагов своих, которым объявили они войну, и в которой проиграли же сами. Ответь мне, Знающий Хагард.
Волк не мог себе дать отчёта, да и не старался уяснить себе, для чего и ради кого он продолжает говорить с пленным, ведь никакой нужной информации не получить с него. Эльф стар  немощен, он не может противиться, уже не может. А ведь когда-то, Цепеш так чувствовал и был уверен в себе, этот Хагард мог оказаться непосильным противником. Сойдись они в схватке лет пятьсот назад, кто бы выиграл, а кто бы был пленён и убит? Теперь на такие вопросы отвечать невозможно, да и не безопасно даже пускаться в такие раздумья. Доминику показалось, что будь они на одной стороне с этим Хагардом, то всё равно непременно враждовали. Как сейчас, с Лабиеном. Догадка Волку очень не понравилась, он недовольно взглянул на пленного, чуть прищурился, глядя на пленника высокомерно, как смотрят победители на тех, кто уже не сможет им помешать в достижении собственных целей.
- Нет. Не помню.
Без раздумий ответил Цепеш, и его ответ больше походил на грубость. Он не лгал. Он не помнил величия эльфов. Он вообще мало что знал об этом народе, некогда выгнанном с территорий вампиров. Остроухих разгромили. И изгнали. Много лет считалось, что их практически нет: вымерли, или добил кто. Но они нашли себе пристанище. Нашли место, где смогли начать всё сначала. Без войн, без разрушений и крови. Хагард считал это трусостью, но Цепеш почему-то именно в эту секунду увидел в этом силу, которую не сломить. Они могут уничтожать эльфов хоть постоянно, но это не поможет. Остроухий народец найдёт выход, найдёт силы, чтобы вновь возродиться из пепла, скинуть оковы и отмыть себя от крови и горьких поражений.
- И что же, по-твоему, мудрость, Хагард? Мудр ли ты сам, потерпевший поражение и оказавшийся в оковах? И мудр ли я, говоря с тобой, с тем, кто никогда не сможет выиграть ни одной битвы, с тем, кому не жить более уже.
Цепеш никогда не отличался правильностью решений. Скор на расправу был Волк, не сдержан. Брал своё, когда это требовалось, и всегда уходил победителем с поля боя. Как и теперь.

Отредактировано Доминик Цепеш (12.01.2016 21:37:19)

+7

6

- Слишком много вопросов ты задаешь, кровопийца.
И эти вопросы не нравились Хагарду – они злили, заставляли скалиться, а говорить было все труднее. «Недолго осталось. Я слышу зов Дану,» - друид с трудом поднял голову. Он не хотел смотреть в пол, словно был в чем-то виновен перед этим кровососом. Нет, не перед ним. Перед теми, кто пошел за ним на верную смерть, за тех Истинных Детей Дану, которые полегли в безымянном людском городе. Которых поймали и заковали в клетки после поражения: «Вы. Все. Будете. Рабами. Все. До единого,» - вот что слышал Хагард от тех, кто пытался его допрашивать до того, как в этот подвал зашел кровосос. И от этого было больно. Это давило к земле.

- Что, по-твоему, я должен ответить тебе, Патриарх?.. – негромко и хрипло спросил друид, - Что вы и те, кто не пошел за мной, были правы, а я – нет? Что это моя ошибка? Что кровь многих и многих сотен Истинных Детей Дану на моих руках?..
Словно спрашивал сам себя. Впервые – не мысленно, а вслух, вглядываясь в равнодушное лицо кровососа. Как будто тот мог судить его или весь тот путь, который прошел Хагард со своим небольшим войском, судить и решить дальнейшую судьбу древнего эльфа. Помиловать, даровать прощение, или пытать, усугубляя душевную боль телесной, а после казнить, вычеркивая имя друида из списка живых.
- Мудрость… - засмеялся друид, - …в том, чтобы не противиться естественному ходу вещей. И раз я здесь, значит того хотела Дану. Раз я ошибся в древних пророчествах, значит, Её рука закрыла мои глаза. Её. И ничья больше. Почему, мне неведомо. Но только Она знает, как всё будет. Не я. Не ты. Никто из вас, ходящих по земле без уважения. Словно все вокруг принадлежит вам и только вам.

Они не верили в Дану. Эти убийцы, которые забирали чужие жизни, чтобы продлевать свои. Проливающие чужую кровь ради забавы или наживы.
- А вас, что ведет вас, Доминик Цепеш? За что воюют твои воины? Под какими знаменами они шли в бой? Месть за то, что кто-то посмел ответить творимому вами беспределу? Золото? Слава и богатство?.. Все это – пыль. И вы станете пылью.
Голос Хагарда снова крепчал, наливаясь силой, за которой еще совсем недавно слепо и бесстрашно шли в бой последние Истинные Дети Дану.
- Нельзя бояться проиграть, когда за спиной не осталось ничего, кроме скованного льдом моря. Я был прав, когда резал остроухих выродков и вывешивал их на ветвях деревьев в Священных Рощах, которые они осквернили своими нелепыми ужимками и насмешками над древними обрядами. Я был прав, когда шел в последний бой. Когда призвал Дикую Охоту. Я был прав во всем – теперь я здесь. И ты говоришь со мной. Значит, такова Воля Дану.

«Сложит ли Финдабайер обо мне песнь, будет ли помнить? Продолжит ли мой сын мой род, будет ли мстить или покорится захватчикам, став рабом?» - в потухших глазах эльфа снова разгоралось яростное пламя, отблески костра, в котором беззвучно кричал, сгорая заживо, древний Великан. Хагард снова мог видеть, словно Дану смилостивилась над ним в последние часы жизни и сняла повязку с его глаз, снова нарекая Знающим, Видящим, Помнящим…
Финдабайер была жива. Был жив и Хаген. Теперь Хагард знал это, и поэтому улыбался. То, что было неважно при жизни, становилось причиной радости, когда он одной ногой стоял на дороге, ведущей в Сады Дану.

- Богиня не покидала меня. Всегда была рядом. Все по воле ее, Доминик Цепеш.
Друид нахмурился, вглядываясь в глаза кровососу, и хрипло, коротко засмеялся. Отглоски былых сил, вернувшиеся ненадолго, позволяли ему увидеть, как в глубине черных зрачков кровопийцы ворочался растревоженный им, Хагардом, там, у Мертвых Валунов, зверь. Недовольный, рычащий, рвущийся за пределы сознания – нанесенная друидом рана гнила, чернела и истекала желтой сукровицей, причиняя боль. Не давая успокоиться.
- Моё проклятье на тебе, Доминик Цепеш. И никто, кроме меня, не сможет его снять. Это значит, что лета ты уже не увидишь.

Мир вокруг снова начал выцветать, теряя былую четкость – Хагард задохнулся, взмахивая руками, словно пытался поймать уходящие остатки сил. Негромко звякнули звенья наручников, а друид устало опустил кисти обратно на стол. Пуля в лоб – так сказал патриарх. Друид знал, что такое «пуля», хотя и не любил людского оружия, неродного для остроухого народа. Пусть будет пуля. Лучше быть мертвым, чем чувствовать себя бесполезным и уже ни на что не годным стариком.

Отредактировано Хагард (17.01.2016 16:53:37)

+8

7

Слишком много вопросов. Конечно много, и все они были неудобными для друида, он не стал бы отвечать на них даже под пытками, даже под страхом смерти. Но Доминик сейчас пришёл без угроз. Он пришёл поговорить, а не карать. Это он успеет. И если не он, то другие. У Цепеша были те, кто мог завершить начатое. Преданные воины, верные сыновья, надёжные союзники.
- В войне ошибаются все, кто в ней участвует. Те, кто проиграли и те, кто выиграли. Нет среди нас правых, лишь виноватые в том, что воевали.
Победителей никто не судят. Кроме самих же победителей. Доминик воевал с малых лет, постоянно проливал чью-то кровь, но он точно знал, что в каждой войне не бывает только победителей или только проигравших. В битвах есть пострадавшие и погибшие – важнее сократить их численность, тогда победа твоя. А для этого нужно быть уверенным в своих силах, в союзниках и общих планах. Тогда и победа в руках. Но она никогда не бывает абсолютной.
- Твоя мудрая богиня закрыла тебе глаза, чтобы допустить наш выигрыш.
С иронией в голосе, тише, произнёс древний вампир. Он не насмехался над проигравшими никогда. Иногда они становились его союзниками, но чаще – расставались со своими жизнями.
- Месть? Нет. Сюда меня привёл долг перед союзниками и необходимость защитить тех, кто ожидал нашей помощи. Ничего личного.
Ответ прозвучал простым объяснением, Цепеш устало глянул на друида и присел в противоположном углу своеобразной камеры заключения эльфа.
- Все мы станем пылью. О ком-то забудут на рассвете, о ком-то будут помнить вечно. Это зависит от того, кем мы были при жизни, за что боролись и как жили. Но и о великих некогда забудут живущие в будущем.
Доминику не казалось это чем-то неправильным. Даже наоборот, он считал, что о некотором прошлом, о некоторых личностях и их поступках не следует помнить уже сейчас, а через пару сотен лет – уж подавно. О нём, например.
- Это к лучшему.
Спокойно отозвался Доминик на слова друида о проклятье.
- Мой сын достаточно мудр, чтобы встать на моё место, а я давно живу в долг, Помнящий Хагард. Так что твоё проклятье поможет мне.
Волки никогда не боялись смерти. Не боялся её и Доминик. Зачем бояться того, что неизбежно, непременно настанет? И уж лучше умереть в бою, в крови, когда азарт кипит в крови, чем от дряхлой старости в забытье.
- Ты хотел убить многих, уничтожить тех, кто правит этим миром, а в итоге смог достать лишь меня. Мне обидно за тебя. Ты бы мог прославиться.
«Убив Лабиена. Но Паук никогда не покидает безопасных мест».
В атаки ходил всегда Доминик, уже несколько сот лет подряд он опирался на планы Максимилиана, действовал по ним, считая Лабиена своим союзником.
- Ты так хотел отомстить нам, вампирам, Знающий. Но лишь помог во всём.
Цепеш ухмыльнулся по-волчьи. С момента ранения там, в лесу, прошло пару дней, но поменялось тогда очень многое. Зверь внутри жил теперь своей собственной жизнью, контролировать его было можно, но уже не хотелось. Доминик убеждал себя, что пришёл сюда лишь по работе. Дела Комитета Безопасности. Но это не так. Что-то теперь изменилось, перевернулось с ног на голову, и Цепеш понимал, что его нечто тянет сюда, не пускает уйти. Это не сила друида, но это его сила – неведомая, странная, непознанная ещё.
- Убил ли ты меня в тот день или подписал себе смертный приговор, Хагард? Ты считаешь, что первое. Я же скажу тебе, что второе сотворил ты.
Нет, не свойственно было Волку ждать смерть раньше времени. Он не боялся её, но и не торопился к ней на встречу.

+7

8

Он не боялся смерти, этот кровосос. Хагард удивленно моргнул, склоняя голову к правому плечу. Словно прислушивался к чему-то – внутри себя или во внешнем мире. Но везде была только тишина, в которой гулко раскатывался рык, неслышимый иными людьми и нелюдями, кроме самого друида. Мир снова заволакивало тоской. Мутной, с тошнотворным запахом оседающей гари.
Когда ты настолько стар, что выросшие за твою долгую жизнь дубы начинают гнить, привычка цепляться за жизнь становится слишком сильной, и не всегда хватает мудрости и сил, что бы уступить место молодой поросли. Этот кровосос был очень древним, но не высохшим, подобно большинству многовековых деревьев – для того, что бы видеть это, Хагарду не нужен был его дар. Слишком долго жил сам друид, что бы начать видеть этот мир по-другому.

- Твой сын… - прошелестел древний и замолчал.
Его сын был всегда далеким от него. Похожим в минуты гнева, бессердечным и скорым на принятие решений, упрямым, как сам Хагард, которому так и не удалось сломить его волю. Был ли он мудрым? Этого друид не знал, как и не знал самого Хагена.
- У меня тоже есть сын, пиявка.
И снова замолчал, то ли не решаясь продолжить, то ли не видя в этом смысла – а после резко сменил тему.

- Мог, - упрямо повторил эльф. Голос снова завибрировал от тщательно сдерживаемой ярости, на которую не оставалось сил, - Но Дану решила по-другому. Кто я такой, что бы с ней спорить?! Кто ты такой, что бы спорить с ней, кровосос?!!
Где-то там, за пределами ямы, раздался громкий, наполненный болью крик, а следом еще один, переполненный злостью. Хагард прислушался, но не смог разобрать слов. Он плохо знал другие языки, кроме родного наречия остроухих, и отсыревшие стены глушили все, что происходило снаружи. «Будут рабами все до единого,» - вспомнил друид, морщась от иной, не телесной боли.

- …когда темнота станет невыносимо черной, так, что даже сделать вдох будет страданием, придёт Король, и поступь его золоторогого лося будет столь легка, что на земле не останется следов…
Он едва помнил эту легенду, думал, что едва помнит, но она рвалась из пересохшей глотки, цепляясь шершавыми звуками за разбитые губы и распухший язык, словно настало время ей быть услышанной, после долгих столетий тишины.
- Сиянием наполнит он подступившую тьму. Дети Дану, отрекшиеся от Богини, отвернувшиеся от Неё, примкнувшие к тьме, призвавшие смерть, будут растоптаны под плач Её, и не будет им прощения и хода в Сады Её, только бесконечное странствие. А для других настанет рассвет - эльфы обретут новый дом и свои земли…

Слова получались неуклюжими, некрасивыми, теряя свою напевность, стоило начать их переводить на язык, понятный кровососу. Старая легенда, одна из тех, что Хагард слышал своими ушами от своего наставника, переданная много и много раз от одного эльфа к другому, пока не стала детской сказкой, в которую не верили и сами Дети Дану. Хагард же помнил другое изложение, пропитанное болью в незрячих глазах, смотрящих далеко за леса, принадлежащие им на той, другой земле, далеко за океаном. Куда смотрел его наставник, что видел тогда, и что из увиденного смог рассказать?..
Друид никому не рассказывал о том, что услышал тогда, только Финдабайер. Но помнит ли его дочь, знает ли, что теперь она будет хранить истинные слова старой легенды, пока не уйдет в Сады Дану?..

- Не я тот Король. Я часть подступившей Тьмы. Как и ты. Как и вы все, пришедшие на нашу землю. Так решила Дану – и если бы я выиграл, рассвет бы никогда не наступил, Доминик Цепеш.

Он никому не говорил об этом. Что еще там, у горящего Великана, начинал понимать, что преступил все законы сущего, все запреты. Для него больше не было возврата. Прощения. И ему не войти в Сады Дану после смерти после всего, что он сотворил. Потревожил покой Спящих сородичей, сомкнувших усталые веки после прожитой ими жизни. Уничтожал святилища. Проклинал землю, которую оставлял за своей спиной. Как легко было спутать веру в Дану и служение ей с тьмой, в которую он сам заходил все глубже, как в холодную гладь свинцового озера.
- Так разве это важно, проиграл я или победил, если пророчество будет исполнено?.. Для этого они и существуют, пророчества. А толковать их – дело ходящих по этой земле. Толковать так, как требуется для того, что бы каждый смог пройти нужный путь. Пока пророчество не будет исполнено.

Друид пристально вглядывался в лицо Цепеша. Понимал его этот кровосос? По крайней мере, он говорил с ним. Слушал. Отвечал. Хагард болезненно сщурился, негромко засмеявшись – словно закаркала старая ворона, ковыляющая по талому снегу.

- Я буду ждать тебя в посмертии. Мне нет и не будет больше хода в Сады Дану. Я дождусь тебя, Доминик Цепеш, и ты покажешь мне дорогу. Может, врут легенды и у вас есть свои Сады в иной жизни? Сады, где озера наполнены кровью, на деревьях звенят золотые монеты вместо живых листьев, а земля черна, как ваши сердца. Может, в эти Сады дорога для меня будет открыта.

Отредактировано Хагард (26.01.2016 19:51:41)

+8

9

- Да ты уже помешался на этих грязных деньгах, Билли! Ты сам стал таким же грязным, как и они. В крови, в дерьме, в чём ещё твоё состояние?
- В детях.
©2005г.

У него тоже был сын. Даже у этого старого эльфа были дети. Те, кто дорог и близок, или совершенно далёк, но кого не хотелось бы терять, и кто не хотел бы терять его. Но почему «даже»? И у остроухих фанатиков, как и у обычных эльфов, людей, оборотней либо вампиров, были те, кем они дорожили, и о ком будут вспоминать не только при жизни. Это был обычный мир, который сломали такие, как сам Доминик. Нет! Его сломали задолго до их прихода.
- Гордишься… своим сыном?
Отчего-то мягко спросил Волк. А сам, гордился ли он Игорем? Сложный вопрос задавал вампир, сложный для себя. Наверное, ему было просто интересно услышать ответ кого-то другого. Лабиен, считал Доминик, любил своих детей, а вот Цепеш не испытывал к своим каких-то высоких чувств. Был ли плохим отцом Волк, или это Максимилиан что-то не понимал в воспитании? Странные вопросы. Опять. В это время всё казалось странным. О чём не спроси, всё воспринимается удивительно, если задаёшь обычные вопросы своему врагу. Пленному, которому суждено умереть на рассвете.
- Я и не спорю с твоими богами.
Спокойно ответил Волк. Ему не интересна эта Дану, как и сотни других, что почитают народы. Каждому существу жизненно необходимо во что-то верить. Смешно. Почему никто из них не догадывается уверовать в себя?! Простые истины, недоступные большинству из народов и рас, были понятны старому вампиру, но понимал он их по-своему, трактовал так, как удобно.
Друид говорил дальше, Доминику ни к чему было перебивать его. Он слушал, и чувствовал вначале некое удивление, потом же ему захотелось вдруг смеяться, как смеются лишённые рассудка. Хагард говорил о короле. Короле эльфов, который придёт вслед за тьмой, вслед за разрушениями и войной, встанет во главе всех остроухих, подарив им свободу и защищённые земли. Избавит от врагов, даруя спокойствие. Нет. Не может быть.
«Это он сейчас о Трандуиле, выходит? Ужас! Он и в легенды затесался!»
Неужели это и правда часть какой-то громадной задумки? Ведь то, что сейчас говорил эльф, наяву делал Лабиен. И король, и королевство, и свободные земли. Доминик почувствовал себя до ужаса странно. Будто из-под ног выбили у него почву, но неизбежного, смертельного падения за этим не последовало. Странно вдруг осознавать себя творцом истории, пусть и сотни раз до этого ты перекраивал чужие судьбы и великие территории.
- Ты даже представить не можешь то, что говоришь, Знающий Хагард. Ты, правда, знаешь. Но то, что ты лишь знаешь, уже сделано. Король эльфов избран. И земли станут свободными, а остроухие рабы – вольными. Вампиры покинут Канаду, оставив эльфов в покое. Так решил Максимилиан Лабиен.
Цепеш хрипло рассмеялся, беззлобно, как невинной шутке. Боги, боги! Как Лабиен способен предвидеть то, что никто не может понять? До этого момента Доминику казалось неверным его решение. Какой ещё король, какая ещё свобода?! Война выиграна – делить территории и расходиться надо. Но Максимилиан настоял на другом. Сделал всё по-своему, и с ним согласились. За ним пошли. Решение ли это богини эльфов или личное, Лабиена? Загадка.
- Тебе нет хода в Сады Дану, и ты вдруг собрался в чужой огород?
Цепеш ухмыльнулся, прищурившись. Как бы ни была черна душа у приговорённых на смерть, а они всё о том же. О рае, бабах, да о выпивке.
- Знающий, то, что ты описал, есть наяву. Алмазный Берег – земля вампиров. Там и помереть можно. Я вернусь туда. К семье и детям. А потом…
Вампир замолчал, пошарил по карманам куртки, выуживая плоскую фляжку со спиртом. Вспоминать про Шайну было год от года сложнее. Что-то тянуло его к ней, какая-то неведомая сила. Доминик всегда злился с этого, но сейчас почему-то почувствовал абсолютное спокойствие и безмятежность.
«Я увижу её перед смертью. Я должен её увидеть. Потому что… должен».
Медленно отпив из фляжки долгий глоток, вампир прямо взглянул на эльфа.
- Потом я умру. Будешь? Спирт.
Совершенно не тратя время на должную паузу, спросил Цепеш. Поднялся с места, подходя ближе к Хагарду, и опустился на одно колено перед ним, протягивая фляжку к его губам. Возиться с наручниками пришлось бы долго, да и охрану беспокоить не хотелось. Вообще-то Цепеш не собирался освобождать остроухого пленника. Он просто пришёл поговорить. Точнее – по делам. Да кого он обманывал?! Не было никаких дел, Доминик их сам придумал, чтобы найти повод прийти сюда, увидеть Хагарда и переговорить с ним. Зачем? А чёрт его знает. Невидимая, непонятная сила тянула сюда Волка. И он шёл, повинуясь ей, шёл и считал свой путь правильным.

+10

10

- …значит, Лабиен имя твоего бога и Алмазный Берег называются ваши Сады, - Хагард хмыкнул, слушая кровососа. Он не слышал про эти земли и воспринял сказанное то ли взаправду, то ли насмехаясь над тем, какие смешные боги и смешное посмертие у пиявок.
Теперь он мог смеяться.
И умирать спокойно тоже мог.
Эльфы будут свободными, клакастые твари уйдут с их земель, а над новой эрой Детей Дану засияет величественным золотом древних Королей корона нового Владыки. Пророчество было исполнено. Дети друида остались живы. Теперь он мог уйти за грань жизни, хотя и не мог достичь Садов Богини, которой служил с самого рождения.
- Умрешь, - подтвердил древний, не отрывая взгляда потухших серых глаз от серых же глаз кровососа, похожих на яростное свинцовое небо, наливающееся дождем и грозой. Хагард нахмурился, читая во взгляде Доминика Цепеша не тоску по дому, а нечто другое, чему никак не мог подобрать названия…
- Тоска о несбыточной мечте, - друид досадливо поморщился, мазнув сухим языком по зубам. Он так и не увидел в глазах клыкастой мрази главного – страха. Пиявка действительно не боялся. В этом он не врал.

Друид принюхался к напитку, который предлагал ему Доминик Цепеш. Пахло резко и чем-то похоже на их, эльфийские настойки, если убрать из них все смеси трав и ягод. Простое и грубое питье, с которого будет просто захмелеть.
Принять пищу или воду из рук незнакомца – дать обещание не поднимать оружия и руки. Выпить из одной чарки – признать побратимом. Знал ли это кровосос? Вряд ли. Несколько секунд Хагард молчал, не торопясь пробовать то, что ему предлагали, а потом махнул рукой на всё - традиции прошлого, гордость, неписанные законы остроухого народа - и подался вперед, ловя разбитыми губами короткое горлышко. Закашлял, морщась.
Брага пиявок была крепкой, лишенной приятного послевкусия и глубины, чем-то похожая на отвары, которые друид хранил для своих обрядов.
И все-таки он бы выпил еще.
Нет ничего хуже, чем остаться наедине с осколками своей жизни, раз за разом вспоминая прошлое, которого не изменить, когда пиявка уйдет. А он уйдет. Ему нечего делать в подвале рядом с проигравшим друидом, лишившимся всего, даже своей силы.
В ладонях снова разгорался жар костяного рога, оплетенного металлом. Друиду показалось, что он слышит его зов в своих ушах – нет, не могло этого быть! – Хагард мотнул головой, прогоняя видение… Только сейчас эльф понимал, каким был глупцом. Выпустить в мир Дикую Охоту, повинуясь жажде крови и мести. Чем он отличался от пиявок, если решился сделать это?..
- При мне был… Был рог. Костяной. Древний, что держали славные Короли прошлого. Спрячь его туда, где никто не сможет достать. А лучше утопи в море так далеко от берега, как только сможешь. Никто не должен касаться его. Никто не должен… использовать его больше. Это не оружие. Это зло, - Пальцы дрогнули, сжимаясь в кулаки, с неожиданной для самого друида силой, - Слишком опасное, чтобы его можно было удержать или подчинить своей воле. Пусть оно исчезнет вместе со мной из этого мира.

Хагард жадно посмотрел на флягу. От выпитого ему стало тепло. И странный холод, не похожий на обычный, наконец отступил. «Увидеть бы Финдабайер… Увидеть бы Хагена. Поговорить. Прежде, чем…» 
- Я не горжусь своим сыном, - медленно проговорил друид, - Он всё сделал не так. Всё сделал по-своему. Он всегда. И всё. Делал. По-своему. Он и теперь сделает всё не так. Не как должно или правильно. А так, как сочтет нужным.
Друид усмехнулся, презрительно кривя губы, но в голосе сквозила самая настоящая гордость, которую он по-привычке прятал, говоря о Хагене.
- Я не смог сломить его волю. Не смог удержать. И убить – тоже не смог.
Помолчав, Хагард не стал обрывать мысль, а закончил её. Этот пиявка вряд ли расскажет кому-то о том, что говорил ему побежденный друид. А если и расскажет, разве будет кому-то интересно это?..
- Но… если бы я мог выбрать… Если бы мог. Я не пожелал бы себе другого сына и другой дочери. Пусть их дороги и лежат в стороне от моей.  Но пусть эти дороги не оборвутся раньше предначетанного. Они единственное – не Тьма из того, что я оставлю после себя. Слишком много тьмы и смерти я оставил за последние дни, древний.

- Спирт. Дашь еще глоток?
Тепло неохотно уходило и Хагард не хотел снова дрожать от холода, название которому было – предсмертный. Близка грань мира живых, близок конец нити, что плела Богиня, глядя на Хагарда с высоты белых облаков. Друид встряхнулся и оскалился кровососу.
- Ты будешь убивать меня?.. Увижу ли я небо перед смертью? Там, высоко, смотрит на нас Дану… Глупые сказки! Я летал выше облаков и там не было никакой Богини. Но я хочу увидеть облака. Свобода была там.

+9

11

Лабиен… Цепеш бесцветно, сухо ухмыльнулся. Лабиен бы рассмеялся на такое. Бог. Впрочем, он и был богом. Для очень многих им и был Лабиен.
- И ты умрёшь. Все умрут. Рано. Поздно. Завтра или сегодня. Летом – разницы нет. Жизнь – всего лишь границы. У смерти границ нет.
В посмертие и всякие райские земли Цепеш не верил никогда. Нет их просто.
- Мечте? Странное слово. Я перестал мечтать лет в пятьдесят. Нет. В 1606-м.
Когда-то он мечтал о престоле и непоколебимой власти. И в одночасье потерял всё. Отца, соратников. Чуть не потерял жену и сына. Это страшно, осознавать всё происходящее, и не уметь повлиять ни на что. Это больно.
- Не брезгуй, Хагард, обычный спирт.
Пить с врагом из одного стакана может и зазорно, но когда-то Цепеш и с Лабиеном были врагами. Всё меняется, всегда. Правда, друиду нет смысла меняться. Цепеш помог тому выпить, придерживая фляжку аккуратно.
- Рог?
Странно, Цепеш об это ничего не слышал. Но показаться неосведомлённым не захотел, коротко кивнул, не сказав ни слова. Надо потом заняться этим делом. Если друид говорил правду, он может стать опасным для мира, а значит – для всех, и для Лабиена. Чёрт, он опять думал о нём как-то иначе. Бог. Что, если он… Нет. Не бывает так. Не может быть и не будет никогда. Доминик глотнул из фляжки ещё, морща нос – закуски бы сюда, мяса!
- На то они и дети, чтобы делать всё по-своему. Наверное, это хорошо. Правильно. Лабиен говорит, что они сами творцы судеб своих. Глупо, да?
Рассмеявшись, Цепеш устроился рядом с друидом, на расстоянии вытянутой руки от него. Тот был связан и безопасен… Нет, не так. Тот бы всё равно ничего не сделал, потому что не захотел бы. Волк это чувствовал – его безысходность, его слабость. Силы покидали эльфа, и он ничего не мог с этим поделать, лишь подчиниться ходу событий, лишь ждать смерть свою.
- Ты гордишься им.
Вдруг подвёл итог Цепеш, и ему самому стало как-то приятно и спокойно. Он тоже всё бранил Игоря, но сам-то гордился так, как гордятся кем-то, достигшим многого. Сын был лучшим творением Доминика. Империи, законы, народы – всё это проходящее, мелочное. Сын же будет рядом всегда. И когда заговорил эльф о сыне, о том, что не смог сломить волю его, Цепеш вдруг испугался: Игорь всегда оказывался рядом с отцом, а не сломал ли он случайно его волю, пытаясь удержать рядом, подле себя? Как нехорошо.
- Правильно. Их дороги не должны оборваться из-за наших ошибок. Это их жизнь. Тех, кто обязан остаться жить после нас, после того, как нас не станет.
Нет, нет, Игорь не должен оказаться так привязанным к отцу, ему следует быть самостоятельным. Да, нужно быстрее решить вопрос с той свадьбой.
- Да, пей.
Цепеш протянул фляжку эльфу, чтоб тому удобно было отпить из неё. Жалок был Хагард, но не жалость к нему испытывал вампир, он не умел жалеть.
- Нет, не убью. Лабиен повелел иначе, я не собираюсь спорить с его словами.
Он и раньше не спорил, лишь очень редко. Максимилиан никогда не ошибался. Странно это. И это не давало покоя Цепешу, будило любопытство.
- Небо? Верно, сказки всё. Я сотни раз летал над облаками – там никого нет. Только болезненно синяя пустота, да серые, холодные тучи. Нет там никого.
Отмахнулся вампир. Ракеты летали и выше. Спутники. Космос. И никаких богов. Когда-то Цепеш обязывал учить сына молитвы. Какая глупость.
- Свобода будет после смерти, Знающий Хагард. Ведь лишь там ты будешь свободен по-настоящему. Даже боги не нужны тебе на том свете. Так ведь?
Цепеш усмехнулся по-волчьи, разговор затягивался, но не хотелось уходить. Странная ночь, словно ненастоящая. Да чёрт с ней, пусть ненастоящая, главное, чтоб завтра настало обычное утро нового дня. И слава богу…

+6

12

- Горжусь, - не стал отрицать Хагард, делая сразу несколько жадных глотков из подставленной фляги. Закашлял, вздрагивая всем телом и пытаясь раз за разом сделать сиплый вдох. - Только… только. Ему... Не говори.
Друид криво ухмыльнулся, негромко хохотнув – разве вообще могло случиться так, что этот кровосос встретится с Хагеном?.. А если и встретится, то не узнает, кто был перед ним и ничего не скажет. Убьет, как убивал многих других из остроухого народа.

Ядреное пойло побежало по венам, снова согревая слабую плоть.
«Недолго осталось,» - эльф ощущал приближение собственной смерти едва ли не кожей. И вдруг с удивлением понял, что и без того задержался в этом мире, мире живых, дольше, чем должен был. Он должен был уйти гораздо раньше, как падают старые деревья в лесу, давая прорости молодым побегам, но ослепленный гордыней, продолжал упорно и отчаянно существовать, служа своей Богине.
Ведь если он умрёт, кто тогда будет встречать весну и провожать зиму, кто будет помнить древние легенды и забытые ритуалы?..
Так думал Хагард раньше, в своей общине, не пуская никого к древним таинствам, потому как не видел достойных. Слишком поверхностные, слишком легкомысленные, слишком въедливые, слишком слабые – вот какими были, по его мнению, все его ученики.
И Священная Роща получала жертвоприношения только из его рук, из года в год, из десятилетия в десятилетие…
- Я был неправ, - прошептал друид одними губами.
У него не осталось никого, кроме его детей, да и те давно ушли от него каждый своей дорогой.

- Опять этот твой бог, Лабиен?..
Друид замолчал, слушая, что происходит снаружи, а потом перевел взгляд на Цепеша.
- Если на том свете мне будут не нужны боги, я окажусь в западне. Хуже, чем эта яма. Хуже, чем любое заточение. Тебе не понять.
Вокруг была только странная и пугающая тишина, словно мир замер, ожидая чего-то.
- Что тебе велел сделать твой бог? – Спросил Хагард и скривился от острой боли, пронзившей бок. – Поторопись, Доминик Цепеш. Пока Дану не забрала меня раньше.

Да, все верно. Еще в том людском городе силы начали покидать его столь стремительно, что теперь друид уже не сомневался. Дело было  не в тех смешных дротиках, и не в том, что свежие кровоточащие раны, которые никак не хотели затягиваться, ослабляли его все сильнее с каждой минутой.
Приближалось его время.
То самое, к которому прожившие свою жизнь эльфы готовятся тщательно, завершая все свои дела.
Хагард всегда гнал прочь от себя мысли о том, что будет делать он, когда Дану протянет к нему руку, закрыть его глаза навсегда, погружая в сон без сновидений. И теперь чувствовал, как поднимается с глубины души мерзкий страх перед неизвестностью. Дрожь, прошедшая по телу быстрой волной, заставила с силой сжать зубы. Хагард всегда хотел умереть в бою, настоящем, стоящем бою. Не в плену, не в горячей лихорадке и не тихо засыпая вечным сном в Священной Роще.

- Я не доживу до рассвета. – Просто сказал друид, часто облизывая губы от проступающей на них крови. - Если не хочешь рассердить своего бога, поторопись, Доминик Цепеш. Поторопись исполнить то, что он тебе приказал.

Отредактировано Хагард (10.02.2016 00:03:10)

+5

13

И эльф гордился своим сыном. Так же скупо и скрытно, как сам Доминик.
- Нет, не скажу. Как его имя? Скажешь? Или промолчишь. Боишься, что я буду искать его? Чтобы убить, как и тебя. Нет. Скорее, наоборот. Нынче без разбора убивают эльфов… Хотя можешь не говорить, дело твоё.
Цепеш едва заметно улыбнулся эльфу, прищурив глаза. Он сам не умел хвалить сына. И не одобрял, когда кто-то нахваливал его. Нечего. Это лишнее. Игорь обязан понимать без слов, что он делал правильно, а что – нет. Смысла нет в пустой болтовне и похвалах на поле брани. Да и в победе, как и войне в целом, есть всегда виноватые. Невозможно побеждать без потерь. И всё же, Лабиен так умел. Без оружия и солдат он вёл своих союзников к победам. Это непревзойдённое мастерство – побеждать лишь словом.
- Не ты один. Неправых слишком много. И лишь богам дозволено не пачкать руки в крови. Они смотрят на погибающих, но не приходят на помощь им.
Бог. Опять Лабиена назвали богом и в этот раз Цепеша это уже не смешило. Бог. Он, Лабиен. Да кто он такой без Доминика! Никто. И наоборот – тоже. Волк поморщился, глянув на эльфа изучающе, будто старался запомнить его, чтобы узнать когда-то потом. Чушь. Друида скоро не станет вообще.
- Нет никаких богов! Нет, и никогда не было. И не будет их, тоже, никогда.
Доминик хрипло рассмеялся собственным словам. Старый, древний эльф, а всё верит в высшую силу. Всё ждёт, пока его помилует богиня. Смешно! Ведь её нет. И не было. Умрёт он, умрёт и память о его богах. Всё как всегда. Почему-то Цепешу не хотелось, чтобы после его собственной смерти вдруг умерла память и о них с Лабиеном. Он мотнул головой, отгоняя странные думы. Нет. Всё не так. Максимилиан не был богом. В его жилах текла обыкновенная кровь, да и сильнее Цепеша он был едва ли. Он смертный. Обычный, старый вампир. Такие были до него, и будут после. И всё же…
- Мне никто не приказывает, Знающий Хагард. Никто и никогда.
Упрямо сжимая губы, шепотом произнёс Цепеш. И всё-таки он хотел бы, чтобы Лабиен был кем-то ещё, помимо известного всем кровососа.
- Ты дождёшься того самого часа, который и нужен Лабиену, чтобы уничтожить тебя, стереть с лица земли. И ты умрёшь так, как решил он. Он, а не какой-то твой всесильный бог, что бросил тебя и твоих эльфов умирать.
Цепеш резко поднялся со своего места. Смазанной, тихой болью отозвалось где-то под сердцем, чуть ниже. Раны редко напоминали о себе, но эта была особенной. Её он получил из-за Лабиена и своей собственной глупости. Он был уверен, что справится. Максимилиан верил в верность своих планов. И когда произошло то, что произошло, Цепеш был полностью готов к тому, что Паук не поменяет своего плана, доведёт до конца, даже зная, что Доминик может умереть. И это правильно. Главное – победа. Не важно, какой ценой.
- Ты просто подохнешь так, как и сотни таких же, как ты, эльфов. Тех, кто вершил волю вашей богини, которых она не способна была уберечь от нашей силы. Обычный, старый эльф! Ты думал, что я окажу тебе честь, убив? Нет.
Зачем он вообще пришёл? Цепеш не помнил, почему оказался здесь. Всё вышло само собой, а он ещё пытался найти оправдание своим действиям в вынужденной работе! Его воины всегда справлялись сами. И сейчас тоже.
- Твоя богиня Дану не заберёт тебя раньше времени. Так решил Лабиен.
Правильно, ведь бог друида так жалок и так слаб, как и этот старик теперь… Цепеш отворил тяжелую дверь, выходя наружу. Сюда он больше не вернётся.

+5

14

http://s3.uploads.ru/JZfGO.jpg

Финдабайр, (снежный эльф, около 500 лет)
Дочь Хагарда, многие годы, путешествуя под видом сказительницы, была его глазами и ушами в других эльфийских общинах Канады. Особой любви к отцу не питает, но уважает его. Воинскими талантами обделена, зато является мастерицей древнего искусства иллюзий, обмана и ядов.

[audio]http://pleer.com/tracks/5616841kjKX[/audio]
Вновь дети Дану были сокрушены, как уже случалось в древности. Старый враг мог торжествовать, ведь в этот раз эльфам некуда было отступать. За прошедшие века мир стал слишком мал и руки проклятых кровососов протянулись в самые отдалённые его уголки. Это поражение Туата Де Дананн и впрямь могло стать последним: стоило врагу захотеть и народ Дану будет стёрт, станет очередной полузабытой легендой, какой уже и был для простых людей. Но сказительница, как ни вглядывалась, не видела в рядах врага желания растоптать своих поверженных сородичей.
Была радость победы, как радость от скорого возвращения домой. Этим был напоён воздух, этим были полны разговоры воинов, но не было стремления окончательно раздавить поверженного противника. И это несказанно поражало Финдабайр, незаметно скользившую среди рядов войска вампиров. Она не была невидима, просто для каждого видевшего её она представала тем, кого тот больше всего ожидал увидеть - ещё один воин вампирского войска, идущий по своим делам. При виде неё не смолкали разговоры, иногда её даже окликали и вовлекали в беседу. Она поддерживала её как могла, с каждым таким разговором всё больше убеждаясь и дивясь милосердию, проявленному к ним древним врагом. Случись её отцу одержать верх в этой скоротечной войне и живым бы не сумел уйти никто. Он, как охотничий пёс, выслеживал бы и загонял каждого бегущего с поля отгремевшего боя. И неважно бы было враг ли это или вчерашний друг. Быть может потому он и проиграл: мир изменился, незаметно для народа Дану, и они оказались не готовы к взглянуть на него по-новому. Большинство из них. И Хагард первый среди отставших, сбившихся с пути.
- Меня прислали оказать военнопленному первую помощь. Никто не хочет, что б он не дожил до назначенного срока, - её пропускают без лишних вопросов, хотя её слова шероховаты, но все ожидают видеть только то, что должно. Войско кровососов победило, и никто не готов встретить в своих рядах, в самом сердце лагеря победителей, несломленного врага. По разговорам Финдабайр уже поняла, что будет с её отцом на рассвете, и как все ждут этого. Никого, кроме неё, вскормленной в древних нравах, не удивляет такая милость к противнику, всё равно обречённому на смерть.
Лестница вниз, к последнему узилищу её отца оказывается короткой и хотя сказительница уже давно знала зачем пришла и что скажет, но всё же она замирает на последней ступеньке. Долгий путь окончился слишком быстро. Да и Мудрый Хагард уже совсем не тот, каким она видела его в последний раз. Всего три восхода, а старый воин выглядит совсем древним, слабым. Иссохшимся, как обломленная ветвь. На мгновение, всего на одно, сердце эльфийки сжимается и пропускает удар.
- Приветствую, отец, да будет милостива к тебе Дану, - лёгкий, неслышный шаг в комнату, где заключённый в цепи эльф ожидал своей участи. Все сомнения отметены, как и иллюзии. До восхода солнца ещё есть время и вряд ли им кто-то помешает, так к чему прятаться?

+5

15

- Все так же легка твоя поступь, сладкоголосая Финдабайер. Богиня уже проявила милость, раз привела тебя сюда! - насмешливо отозвался Хагард, но его голос был пустым надтреснутым, как горящее в костре сухое дерево. Друид с трудом поднял глаза на дочь. Уголки пересохших губ дрогнули, растягиваясь в ухмылке. Он смотрел на женщину пристально, словно хотел выпить до дна жизнь и силу, теплящуюся в ее льдисто-холодных глазах.
Сдержана. Спокойна. Пришла.
Хагард хотел сказать многое, но молчал. Звуки никак не могли сложиться в слова, замирая на губах редким и сиплым дыханием. А когда Знающий наконец отбросил все сомнения, и хотел сказать просто и коротко, в легких снова захрипело, не давая вздохнуть, а в глотке что-то встало, заставляя кашлять снова и снова, взахлеб, согнувшись над столом, пока на холодную металлическую поверхность не упала выхарканный с кровью кусочек коры.
- Великан…
Друид хрипло и лающе рассмеялся, забывая о том, что совсем рядом с ним стояла его дочь, о которой он волновался, хотя и прогнал ее перед битвой у Мертвых Валунов прочь от себя.
- Великан.

Ему не нужно было прикасаться к окровавленной щепке, что бы знать, откуда она и кому принадлежала ранее. Хагард недолго смотрел на нее, а когда снова поднял взгляд на дочь, в нем больше не было сомнений и ушла та мягкость, что едва не заставила его сказать простые и невозможные для старого друида слова.
- Зачем ты пришла, Финдабайер? Разве не прогнал я тебя прочь? Разве не сказал не возвращаться, пока сам не позову? Звал ли я тебя, дочь моя, что ты, сейчас, здесь?..

Друид сухо и криво ухмыльнулся, чувствуя в стоящей рядом свою кровь и силу, что была подобна была звонкому и быстрому ручью. Легко просачивалась через любое препятствие и незаметно точила самые суровые валуны и камни. Хагард не стал спрашивать, как она прошла сюда. Он словно наяву видел, как Финдабайер шла через вражеские посты, укрытая мороком надежнее, чем самым крепким щитом. Беззащитная и опасная. Носящая из всего возможного оружия только обоюдоострый клинок, такой незаметный в мягких и пышных одеждах, как жало смертоносной змеи.
Если ударить им между ребер или под лопатку, смерть придет быстро.

- Скажи, ты видела Хагена?.. Слышала ли что-то о нем?
Им некуда было торопиться. Хагард чувствовал, что Финдабайер сможет уйти отсюда так же легко, как и смогла войти. И до рассвета было еще много времени.

Отредактировано Хагард (12.03.2016 21:54:27)

+5

16

http://s3.uploads.ru/JZfGO.jpg

Финдабайр, (снежный эльф, около 500 лет)
Дочь Хагарда, многие годы, путешествуя под видом сказительницы, была его глазами и ушами в других эльфийских общинах Канады. Особой любви к отцу не питает, но уважает его. Воинскими талантами обделена, зато является мастерицей древнего искусства иллюзий, обмана и ядов.


Голос Мудрого царапает слух, словно звук дерева, древнего и иссохшегося, что ломается под весом веков, умирая. Но, не насмешкой своей, к коим сказительница за жизнь свою и путешествия рядом с отцом была привычна, лишь сам звук ненадолго трогает душу Финдабайр секундной тревогой, за которой следует мягкая, безмятежная улыбка, что прячется в уголках чуть напряженных губ. Молчание растягивается ожиданием, подобно натянутой струне, которую тронуть - оборвать и вовсе, поэтому женщина тоже замирает, лишь взглядом цепким и внимательным следя за отцом. Где-то в складках ее платья, в крошечном тканевом мешочке, прячется дар, что принесла она сегодня Хагарду, и судя по тому, что духи только что напомнили старому друиду о его поступке, Финдабайр все решила верно. Дни славы Туата де Дананн прошли, а Хагард уже сейчас, будучи еще живым, не более, чем призрак тех далеких времен, когда мир был иным и когда таким, как Гволхмэй, было место. Теперь же, все утеряно, а то, что видела сказительница в лагере, когда тенью скользила средь победивших воинов, лучшее доказательство тому, что мир изменился.
Но, там, где смерть для одного - наступает жизнь для другого.
Взгляд светлых глаз, в которых тонким инеем светится лишь намек на жалость к отцу, Финдабайр опускает, рассматривая деревянную окровавленную щепку, и одним плавным движением, все еще сохраняя почтительное молчание, опускается на стул у противоположного от Знающего края стола.
- Я пришла последний раз к тебе, отец, - голос музыкой, бархатом звука мягкого шелеста, привычно окутывает слушающего - более ей не чего ответить Мудрому, - Против воли твоей, против зова твоего, - ровно проговорила женщина, сохраняя сдержанность и встретившись взглядом с отцом, улыбнулась, опуская ресницы. Снова тревога тронула сердце эльфийки, но опустив руку и коснувшись ладонью ткани подола, тут же и отступила, сменившись уверенностью. Жалости нет места в душе ее, видевшей славу и величие Гволкхмэя, которого покинула вся сила, весь огонь и древняя магия Туата де Дананн, значит, не должно быть и сомнений.
- Сама не видела, отец, но слышала, что Хагену удалось избежать встречи с пиявками. Однако, где он сейчас, увы, мне не известно, -  умолкая, прерывая песнь звука голоса своего, Финдабайр поднимает взгляд на Знающего, но сказать еще что-либо не решается, и лишь в глазах ее тенью застывают вопросы.

+4

17

- Удалось… избежать…
Слова слетели с сухих губ едва слышным шелестом опадающего листа. Новость принесла облегчение, хотя Финдабайр и была уличена им во лжи не один раз. Но такова была ее сущность – хитрой лисицы, сказительницы, для которой всякое сказанное слово становилось еще одной бусиной, вплетенной в бесконечное полотно сказания о жизни.
Имел ли право он, Хагард, осуждать свою дочь за это? Его нить жизни была связана из окровавленных жил, забытых песен и старых ритуалов, и его осуждали за это многие, но никогда Знающий не сворачивал с того пути, который выбрал.

- Пой, ветер, пой, эльфийскую песнь! Неси на крыльях своих… - древний замолчал, сверля взглядом Финдабайр, вздохнул, и взял в пальцы щепку, чувствуя тепло живого дерева. Замолчал ненадолго. От сиплого и тяжелого дыхания в легких отчетливо хрипело.
- Помнишь ли ты, как впервые сложила из слов эту песню? Пой, ветер, пой… Я помню, Финдабайр. В твоих глазах было видно стылое зимнее небо, на плечах лежал рыжий мех, а белые пальцы, с единственным кольцом на указательном, перебирали звенящие струны. Твоя первая песнь…
Хагард помнил ее до сих пор. И тот день на крутом кургане, когда снег только лег на жухлую траву, и свою дочь, чей голос, казалось, и впрямь летел вместе с ветром к дальним берегам, до большой воды. В тот момент старый друид, глядя на свою дочь, впервые увидел в ней не тепло домашнего очага, а холод долгих странствий, иную судьбу, не ту, что готовил ей.
В том была воля Богини и тому, кто служил Ясноокой, пришлось подчиниться, отпуская свое дитя.
- Пой, ветер, пой… - прошептал древний.

- Разумеется. В последний раз ты пришла ко мне, дочь моя, - усмехнулся Хагард,- Богиня начертала мне умереть до рассвета, но если…
Друид обернулся на дверь, с внезапной яростью раздувая ноздри и становясь похожим на себя прежнего. Пиявка ушел, но, быть может, он решил привести сюда лекаря, что бы пленник дожил до казни? Финдабайр была хитра, но ей не обмануть древнего кровососа, несмотря на все ее мастерство.
- Тебе нужно уходить.
Хагард нашел ладонь дочери и крепко сжал, впервые позволяя мелькнуть во взгляде открытому беспокойству и теплу вместо обычной холодной надменности.
- Уходи немедленно! И если встретишь Хагена… скажи ему… скажи, что… - тепло во взгляде снова сменилось зимней стужей, а Хагард отодвинулся, заходясь кашлем и выплевывая в ладонь сгусток крови, в котором угадывалась деревянная щепка.

Отредактировано Хагард (16.05.2016 15:04:30)

+5

18

http://s3.uploads.ru/JZfGO.jpg

Финдабайр, (снежный эльф, около 500 лет)
Дочь Хагарда, многие годы, путешествуя под видом сказительницы, была его глазами и ушами в других эльфийских общинах Канады. Особой любви к отцу не питает, но уважает его. Воинскими талантами обделена, зато является мастерицей древнего искусства иллюзий, обмана и ядов.


Помнила ли дочь древнего друида свою первую песнь? Разумеется. Она не забывала этого дня. Звуков арфы, по струнам которой дождем перебирали ее чуть продрогшие пальцы, пара, что вырывался из легких за каждым словом спетым ей, взгляда отца, внимательного и гордого. И это ей, Финдабайр, всегда казалось, что Хагард, что никогда не позволял себе открытых проявлений теплоты в адрес своих детей, позабыл тот день. Но нет. Улыбка, привычно лукавая, расцветает на ее губах.
- Как же я могла забыть, отец, - мягко говорит она и вторит ему, напевно повторяя слова старой песни, - ...неси на крыльях своих к дальним берегам, до большой воды.
Неужели сказительница на столько плохо знала своего отца? - она на короткое мгновение задумалась, опуская взгляд холодных очей своих - нет, она знала то, что было ей дозволено и принимала Мудрейшего таким, не ожидая большего. Потому что, так было истинно. Потому что, самой Финдабайр не нужно было большего и самый лучший дар, которым смог наградить ее Хагард - это свобода. А теперь, у нее тоже есть дар для него. Последний, что поможет свершиться предначертанному. Не смотря на все "если". Не было у Финдабайр сомнений, что отец примет то, что принесла она.
- Я уйду, но прежде... - гибкая, как лоза, она перебралась на колени к друиду, опуская голову тому на плечо, и вспоминая тот день, совсем недавно, когда они ехали на спине Хъёрдора и она вот так же прижималась к отцу. Однако, сейчас все иначе и глаза не обманывают ее - Финдабайр не чувствует в Знающем прежней чистой силы, которой когда-то наградила Гволкхмэя Богиня. Богиня, которая знает, когда давать, а когда отнимать. А сказительница сейчас всего лишь орудие в руке Матери Дану. Шорох ткани платья и она поднимается, легко соскальзывая с колен отца. Рука находит тканевый мешочек, что скрывает крошечную склянку с ядом, и эльфийка оставляет его на столе перед Хагардом, а сама движением неслышным отступает назад. Молча, глядя сверху вниз на Знающего, и только сердце ее, снова тронутое уколом жалости, пропускает удар, в то время, как во взгляде безмятежно-холодном океаном плещется уверенность, что мудрый древний друид поймет все без слов.

+4

19

-Уходи! – с нажимом повторил Хагард, хотя обнял дочь крепко, словно и не собирался никуда отпускать. Она пахла травами и далекими ветрами. Сколько дорог она исходила, сколько эльфийских поселений и людских городов видела – слушая, запоминая… «Глаза и уши мои в далеких землях», - друид отпустил Финдибайр неохотно, переводя взгляд на легший на стол, вышитый простыми и выцветшими узорами, мешочек.
Он знал его.
И он учил Сказительницу, что ранит не только острый меч или колке слово.
Теперь пришла пора проверить, усвоила ли его дочь его уроки.

Хагард слабо ухмыльнулся, потянувшись дрожащей, старческой рукой к дару Финдабайер.
- …прежде я должен умереть. – спокойно закончил друид. Он сжал пальцы, чувствуя под ними что-то твердое, скрытое за мягкой поизносившейся тканью.
- Ты помнишь. Всё. От первого до последнего слова. Сказанное Слепой Илдгрид. В ночь перед битвой в людском городе. До того, как она ушла. Когда слышать её могли только мы. Что моя смерть ждем меня под землей, в волчьем логове, и что быть ей до рассвета.

Хагард выкатил бутылек из толстого стекла, оплетенный кружевом металла, и взвесил его в ладони. Небольшой с виду, он казался неподъемным.
- От первого до последнего… - древний поднял на Финдабайер взгляд, в котором заледенел весь мир, каждое его мгновение, от одного моря до другого, и каждого рассвета до каждого заката, что разгорались вновь и вновь семь сотен лет.
- Пообещай мне. Что всё, что случилось. Не будет забыто. Что об этом будут помнить. И никто не сможет заставить наш народ забыть историю Истинных Детей Дану. И мою… Пообещай. Мне. Плетущая-вязь-слов.
Стылая мгла скалилась из темных углов, подбираясь все ближе – на была его уделом. Хагард чувствовал это и не видел больше улыбки Матери Дану.

«…врата Садов твоих скрыты от меня… - а следом другая мысль, - И ты не проживешь долго. Но хоть один из нас сможет увидеть их».

- Ты могла уйти. Но не ушла. Теперь слишком поздно. Тебе не обмануть его.
Взгляд друида выцветал, голос снова зазвучал глухо и стыло. «Чуть больше времени… Но как мало его отмеряно нам сейчас, о дочь моя Финдабайер…» Яд в склянке, казался холодным, как лед, и этот холод сковывал руку, пока Хагард с силой сжимал бутылек, поднимаясь все выше.
- Богиня предначертала умереть мне до рассвета. Это ее последний дар мне. Но умру я не сейчас.
Друид поставил склянку перед собой и в упор глянул на Финдабайер.

Отредактировано Хагард (26.05.2016 12:53:31)

+5

20

Сложно было сказать, решить, что именно так тянуло древнего назад, в сырое подземелье, к старому эльфу. Если бы Доминик не был сильно ранен и чувствовал себя немногим лучше, то он бы, не задумываясь, сказал, что это предчувствие. Но вампир устал, толком не отдохнул, и ощущал себя прескверно, поэтому Цепеш решил, что он просто не закончил этот неправильный диалог. Надо было убить друида. Надо было убить. Уже возвращаясь назад, Волк почуял неладное. Странное предчувствие, как необъявленная угроза, витало в воздухе. Подходя с каждым шагом ближе и ближе к месту заключения друида, Доминик понимал, что вернуться его заставило не его собственная прихоть, а опасность, исходящая из этого места. Тут был кто-то ещё. Охрана на своих постах, всё, как положено… с первого взгляда. Но Цепеш, как никто другой, отлично знает, как беспечны победители. И под носом своим угрозу не заметят. А тут отчётливо пахнет эльфом. И не тем дряхлым, израненным Хагардом, с которым разговаривал Доминик некоторое время назад, а другим запахом опасного существа.
- Кто-то проходил мимо? Спускался?
Спросил он у стоящих в карауле солдатах, и очень удивился их ответам. Ни о какой помощи речи не шло. Лабиен распоряжался лишь о казни, но как раз именно Паук не расстроился бы, помри друид раньше. Но караульные уверяли в том, что к эльфу спустилась медсестричка, чтобы оказать помощь. Какая, к чёрту, баба в месте заключения опасного преступника?! Не раздумывая долго, Доминик быстрым шагом спустился по лестнице.
- Посещение приговорённых на смерть строго воспрещается.
Вампир внимательно смотрел на незваного гостя.
- Ты не похожа на доктора, ребёнок леса, тебе не обмануть меня и не уйти отсюда. Вас перестали отстреливать, как бешеных собак, но вы сами идёте на смерть. Странные вы существа. Глупые. Не боишься смерти?
Он злобно ухмыльнулся, заглянув эльфийке в глаза. Она не была сильным воином, как старый друид когда-то. Теперь перед Домиником находился немощный старик и девчонка, которая не сможет ему противостоять. Он надавил на её разум сильнее, заставляя подчиняться, будто девушка была его собственной безвольной марионеткой. Эта техника требует постоянной концентрации, но Цепеш пока не добивался полного контроля над жертвой, поэтому спокойно переключил своё внимание и на Знающего.
- А я-то думал, что ты жаждал смерти, друид. Оказывается, ты ждал помощи.
Ирония судьбы. Зачем только Цепеш вернулся? Понять бы самому хотя бы.
- Зря. Не поможет она тебе. Лишь подохнет сама ещё. Зачем, зачем тебе ещё жертвы? Разве не достаточно ты пролил крови своего народа? Разве не достаточно многих ты уничтожил, ведя на верную погибель, Знающий?
Непонятны были Доминику мотивы Хагарда. Если проиграл ты, то нечего спасать свою жизнь, жертвуя чужими. Выжившие достойны будущего. Да, так говорил Лабиен. Цепеш так не считал. И уничтожить ещё парочку непокорных своими руками было для него неплохим развлечением. И Макс не посмеет возмущаться. Всё просто ужасно вовремя! Доминик хищно оскалился, глядя на девчонку. Нет, она не была молода. Даже наоборот – её возраст можно считать древним. Но что прожившее столько лет существо, пережившее войну, делает здесь, в самом сердце лагеря вампиров? Без явного оружия. Без желания напасть на воинов и их командиров. Что она делает тут, в сыром подвале, в обществе друида, из которого нет выхода?
- Кто ты? Зачем здесь? Пришла по приказу кого? Где находятся другие выжившие? Отвечай мне. И я позволю умереть тебе быстро, без мучений.
Цепешу было достаточно просто прочитать её мысли, но в нынешнем состоянии, оставаясь один на один с двумя эльфами, он не мог тратить силы понапрасну, не сейчас. Он ещё раз надавил на рассудок эльфийки, заставляя её прочувствовать свою безысходность, всю плачевность ситуации. Волк не особо блокировал способность, позволяя ей распространиться и на Хагарда.
- Тебе придётся говорить, иначе я узнаю всё сам. Отвечай мне.

+5

21

http://s3.uploads.ru/JZfGO.jpg

Финдабайр, (снежный эльф, около 500 лет)
Дочь Хагарда, многие годы, путешествуя под видом сказительницы, была его глазами и ушами в других эльфийских общинах Канады. Особой любви к отцу не питает, но уважает его. Воинскими талантами обделена, зато является мастерицей древнего искусства иллюзий, обмана и ядов.


И он понял. Слов не нужно было, мысли застыли словно обдуваемые морозным ноябрьским ветром, но Хагард понял ее, понял и продолжил фразу не сказанную Финдабайр, на что сказительница лишь улыбнулась, делая еще один крошечный осторожный шаг назад и склоняя голову к плечу. Она смотрела на отца внимательно, впитывая памятью своего сознания как можно больше, стараясь увидеть что-то еще, стараясь запомнить. Пусть таким, уже совсем слабым стариком, доживающим свои последние дни, иссохшимся до такой степени, что женщине вдруг показалось, что новое движение может и вовсе сломать Знающего. Надломить, как старое дерево, которое покинула жизнь и взор богини более не был обращен на него. Было больно. Нестерпимо, почти до слез, которые так редко позволяла себе сказительница, и не позволит в этот раз тоже.
Все верно. Она помнила слова слепой Илдгид, и в тот момент, когда благословленная даром провидения жрица сплела из слов замысловатых очередное пророчество, касающееся Хагарда, сказительница уже отпустила его. Она приняла чужую судьбу как собственную, уже тогда начав сочинять новую песнь. О сильных духом Истинных Детях Богини, о нем - носящем множество имен, но кого знали не только в этих землях. И она закончит ее, новая песнь Финдабайр будут знать и новые поколения эльфов - для них Мудрый Хагард, сильнейший из Истинных Сынов Дану, станет героем, которого боялись и уважали одновременно.
- Обещаю, - тихо и мягко звучит ее голос, а на губах по-прежнему играет улыбка.
Финдабайр и правда собиралась уж идти, но непривычная нерешительность останавливала ее, заставляя колебаться. И видно, это было ошибкой. Немой вопрос, обращенный к отцу, застыл в холодном взоре сказительницы. Она пришла ведь, она стала той самой дланью Богини, что обрежет последнюю нить жизни Знающего, чтоб свершилось пророчество Илдгид, тогда почему он, почему Хагард говорит "не сейчас"?
Ответом на невысказанный вопрос эльфийки стало появление вампира. Пиявки, что был ранен древним друидом у Мертвых валунов, и должен был умереть, как рассказывали легенды, сложенные еще предками о Живом копье. Но, он этот двуликий кровосос жив. Женщина не столько увидела его, сколько почувствовала, как словно бы загустел в этом затхлом и мрачном помещении воздух. Она обернулась на слова, обращенные к ней, привычно мягким, единым движением, отчего шорох длинной юбки шепотом рассыпался по подвалу. Взгляд прямой и открытый - Финдабайр глядела на него абсолютно спокойно, но при этом же и с любопытством.
- Смерть не страшнее жизни. Тебе ли этого не знать, воин, - проговорила эльфийка почти напевно, на мгновение пряча взгляд под ресницами и чувствуя, как сознания ее сначала что-то будто бы касается, а потом и вовсе сжимает. Мысль всякая новая ускользала от Финдабайр, что всегда без особого труда находила, что сказать, как обмануть, как заставить поверить себе. Сейчас, с появлением в подвале пиявки, ее безупречный дар убеждения и чары не действовали, они словно были в мгновение растоптаны тяжелыми сапогами этого упыря. И пока двуликий был занят бессмысленными наставлениями Хагарду, женщина пыталась свыкнуться с этой тяжестью присутствия вампира, молча ожидая пока на нее вновь обратят внимание. Улыбаясь безмятежно, медленно вдыхая этот вязкий воздух, пропитанный кровью и войной. Угрожать ей или Хагарду также было бессмысленно - Богине виднее, когда отнимать жизни, а когда нет. И равно как Мудрый Гволкхмэй, дочь его тоже знала, когда придет ее час.
- Финдабайр - имя данное мне отцом и я пришла попрощаться с ним, и исполнить последнюю волю Богини, - сказительница выдохнула, поднимая безмятежный взгляд на кровососа, впервые пожалуй в своей долгой жизни чувствуя беспомощность перед мужчиной. Она могла спеть ему сотню песен, рассказать тысчи историй, она могла запутать его и заставить отпустить себя, но… она не могла. Бессилие непривычной мертвой хваткой держало сказительницу за горло, заставляя усомниться в пророчествах слепой жрицы, -  Больше никого нет, я одна.

+4

22

Хагард не ошибся, хотя глядя, как в эту яму заходит пиявка, был готов отдать всё, что бы его чутье, его дар, подвели его. Раньше, чем вампир смог заметить, друид накрыл своей ладонью склянку с ядом – и смотрел на губы кровососа, которые двигались, отравляя спертый воздух подвала колкими и едкими словами. Те падали, тяжело разбиваясь о грязный пол, пропитывая каменные стены своим ядом.
«…но нет яда сильнее, чем тот, что собран из мертвой росы, сцежен с клыков черной змеи и соткан из слов, произнесенных Сказительницей…» - Хагард едва мог дышать. Каждый вдох и выдох давался ему с трудом, с хрипом, клокотал в легких кровью, но древний молчал не поэтому. Молчал и следил бесцветными глазами за пиявкой, не двигаясь и даже не пытаясь подняться.

Финдабайер…
Хагард ощутил усталую гордость за дочь. Не державшая в тонких ладонях ничего тяжелее кинжала, не знающая жарких боев, она стояла ровно, не страшась врага, которому не было равных, который мог уничтожить ее меньше, чем за мгновение.
«Беги! Знаешь ли ты, кто перед тобой, дочь моя?! Почему ты так беспечна?! Что ему воля Богини?! Она не смотрит сюда, и срок, отмерянный ей, воля ее, не имеют значения в этом подвале!» - хотел закричать Хагард, но продолжал молчать. А потом буря в душе улеглась.
- Она не знает, где находятся выжившие, и здесь она не для того, что бы спасти меня, - проскрипел Хагард, и после повторил громче, выкрикивая с дрожащим отчаянием и злостью в голосе.
- Слышишь, древний?! Не смей трогать её! Она не для того здесь! Не для того, что бы…
Знал ли он, Мудрый общины, что его дочь принесет ему яд, и смерть его будет заключена в крохотном стеклянном пузырьке, оплетенном медью? Не знал. Но это было естественно – помочь умереть тому, кто должен был умереть.
- Отпусти ее, Доминик Цепеш.

Хагард тяжело поднимался, и ярость пополам с страхом за дочь, зарождающие в душе, придавали ему силы. Не только воля Богини и служение ей питали его все эти годы – мысль была странной, и друид не успел обдумать ее.
Как и другую.
Те, другие снежные, что с опаской смотрели на древние ритуалы и предпочитали не кровавые подношения, а цветы, ягоды и плоды – те, другие, для которых воля Богини была в бесконечной любви, а не жестокости, очищающей мир. Не в забытых традициях прошлого, что говорили остроухому народу только об одном: вязанку хвороста следует увязывать крепко, тогда не так просто будет ее сломать, а хрупкие ветви стоит сжигать первыми.
Стало горько. Хагард скривился, слеповато щурясь на пиявку, когда продолжил говорить.
- Доминик Цепеш. Много ли чести в том, чтобы убить девчонку, что никогда не держала оружие в руках и пришла проститься? Много ли чести в том, чтобы отдать ее на потеху солдатам или пытать, пока она не охрипнет от крика. Потому что не знает то, о чем ты спрашиваешь у нее.

Склянка с ядом встала так, что бы пиявка мог увидеть её.
Эльф медленно отвел от нее ладонь, указывая на принесенное ему Финдабайер.

- Отпусти. А если считаешь, что здесь она для того, чтобы спасти меня… То выпей это. Я умру до рассвета. Такова воля Дану. Значит здесь то, что дарует бессмертие. Выпей, обреченный на смерть до конца весны. Враг мой.
Хагард смотрел в глаза древнего не мигая, и отчетливо чувствовал себя стариком. Пусть пиявка не доживет до лета, но он все еще был полон сил. С таким не совладать в бою – да и проиграл свой бой друид уже давно – не дать возможности  дочери сбежать, хотя она и могла проскользнуть мимо воинов незримая и неслышимая.
- Отпусти, - он просил и не просил.

Он знал одно.
Последний дар, который могла принести ему его дочь – это смерть.
Он мог отплатить ей другим даром – жизнью.
И это было правильным, естественным ходом вещей.

- Отпусти её. Она пришла потому, что пророчество должно быть исполнено. И потому что хотела проститься.

Отредактировано Хагард (16.06.2016 21:27:11)

+4

23

Наивная, глупая девка! Хоть Цепеш и ощущал её немалый возраст, но думал о незваной гостье только как о несмышлёной девице, пришедшей туда, где её никто не ждал, туда, где ей быть и вовсе запрещено законами вампиров.
- Я знаю многое. И могу сделать смерть куда страшнее самой ужасной жизни.
Ответил Доминик просто, даже не думая о том, что говорит. Его враги считали так же. Утверждали, что порой лучше умереть. Но это не так. Такие, как Цепеш, умели делать смерть абсолютно невыносимой, когда жертвы начинали молить о том, чтобы их быстрее прикончили, лишь бы не жить.
- Постой, что? С отцом? С твоим отцом?
Доминик думал, что у Хагарда только сын. Может быть, в разговоре он упоминал кого-то ещё, но Цепеш упустил те ненужные для него мысли.
- Кто-то точно есть. Вы любите сбиваться в кучу, так что кто-то точно есть.
Это Цепеш выяснит чуть позже, когда вытащит девчонку отсюда, когда проникнет в её разум, не заботясь о будущем эльфийки, о её жизни и даже смерти. В тот миг она поймёт, что смерть не страшнее жизни, так же, как и жизнь не страшнее смерти. Момент, когда она утратит возможность думать больше, чем на одно-единственное действие, она поймёт всё. Но будет уже поздно. Волк ломал редко, но когда делал это, «оттуда» жертвы уже не возвращались. Умереть, но продолжить жить не по своей собственной воле. Либо лишиться рассудка, став послушной марионеткой своего хозяина. Неприятная участь. Такого не желали слишком многие. Но те, кто не мог смириться с силой рода Цепеш и его союзников – познавали нечто подобное, испытывали это на собственной шкуре, видели, как аналогичное происходит с их родными, близкими, дочерями и сыновьями. После чего, такая же участь постигала и их. Дар Доминика никогда не давал сбоя, так же, как и его жажда жестокости, жажда крови и смерти. Волк должен был быть готов к любому повороту событий. Должен был. Но что-то случилось с его хладнокровием, будто изменили его вот только что, сделав из него нечто другое. Он слушал, что говорил друид, в его душе по-прежнему, как и раньше, было лишь спокойствие, его ум уже давно построил план уничтожения этих эльфов, но сам Цепеш медлил. Смотрел на старого Хагарда и не двигался с места.
«Много ли чести…»
Много ли чести в том, что он делал? В том, что они делали. Доминик совсем забыл, что когда-то сам был лишь за сражения на поле боя, открытые, до победы или поражения. Он ненавидел тех, кто скрытно вёл свои дела, не раскрывая карты и ходы свои оппонентам. Ненавидел! И стал одним из них.
«Лабиен».
Эльфы вспоминали своего бога, Цепеш же думал только о Максимилиане.
- Твоя дочь пришла убить тебя, Знающий.
Доминик не спрашивал, он понял всё сам. Ему хотелось рассмеяться на подобное, хотелось разозлиться, да так, чтоб убить эльфов сразу обоих, прям тут же, и плевать на приказы Лабиена! Плевать на его ничтожное мнение!
- Ты уже убивал меня однажды.
Злобно напомнил Цепеш, глядя прямо в глаза Хагарду. У него была такая возможность, но эльф не смог убить Доминика. Что ж, второго шанса Волк более не даст.
- У тебя не получилось.
Вот же, глупые эльфы, верящие в своих божков, которые покинули их очень давно. Другое дело – Доминик. Он не верил ни в кого, только в себя и в…
«Я убью эту девчонку прямо на глазах её старого, дряхлого отца, прямо на глазах у Знающего. Ты увидишь, что такое сила Волков из рода Цепеш».
Радужка глаз изменила свой цвет с серого на красный, вампир резко шагнул ближе к Хагарду, оказываясь рядом с ним, но не давил больше, чем до этого.
- Она умрёт от того же оружия, что принесла тебе, чтобы облегчить твои страдания. Знающий! Мог ты предвидеть такое? Нет, не мог, не посмел бы!
Он забрал себе ту склянку, где покоился яд, способный убить не только эльфа. На миг позже – схватил девчонку за руку, увлекая к себе, прижимая в захвате с силой и грубостью, и готовый в любой момент переломить той хребет, либо уничтожить её способность думать самостоятельно. Цепеш гордо выпрямился, глядя перед собой на Хагарда. Его веселил тот факт, что он мог творить со своими остроухими пленниками всё, что ему одному лишь заблагорассудится, и навряд ли хоть кто-то теперь мог его остановить, либо призвать к иным, правильным, действиям. Здесь, в этом подвале, были другие законы. И они писались далеко не только одним единственным Лабиеном. Он мог оборвать жизнь эльфийки за считанные секунды, но всё медлил. Может потому, что не решил, как именно он хочет её убить, или потому, что просто не мог убить ребёнка такого же древнего и могущественного существа, как он сам. Хагард был непримиримым воином, идущим на смерть открыто, без утайки. Эльфы выступили против вампиров с луком и стрелами, вампиры же ответили им огнём из пулемётов и тяжелой артиллерии. Но даже при неравной схватке, Знающий ранил Цепеша, ему удалось подобное. А что произошло бы, будь они в равных силах? И что бы произошло, попади в плен Доминик, а не Хагард? Вампир верил, что пощады ждать неоткуда. Но Игорь должен был выжить, чтобы позже попробовать построить тот самый новый мир где-то ещё, исправив ошибки отца. Цепеш разжал хватку, выпуская эльфийку, отошёл чуть в сторону, ближе к выходу – больше по инерции.
- Тебя, Знающий, казнят на рассвете. А ты, Финдабайр, уходи от сюда сейчас.
Приказал вампир. Если эльфы так верили в своих богов, то Доминик тоже поверит. Только в своего собственного. Ведь Лабиен – не ошибается.

+4

24

http://s3.uploads.ru/JZfGO.jpg

Финдабайр, (снежный эльф, около 500 лет)
Дочь Хагарда, многие годы, путешествуя под видом сказительницы, была его глазами и ушами в других эльфийских общинах Канады. Особой любви к отцу не питает, но уважает его. Воинскими талантами обделена, зато является мастерицей древнего искусства иллюзий, обмана и ядов.


Что пиявке были чужие просьбы? Какое ему дело было до того, кто и зачем пришел сюда? Разве есть смысл просить сохранить жизнь кому-то? Финдабайр, изящная и грациозная не только в всяком своем движении, но и словом, неловко хваталась за собственные мысли, что непрестанно ускользали от нее. Мешались меж собой, путаясь с чувствами, вытягивая на поверхность ее сознания страхи, которых, как думала раньше сказительница, не так и много. Лишь за собственную жизнь и только-то. Она всегда была уверена в себе, в своих чарах, в возможности влиять на кого бы то ни было и легко склонять в ту сторону, в которую самой эльфийке было угодно. Но теперь, столкнувшись лицом к лицу с упырем, в чьих звериных глазах алой кровью выпитых им существ разливалась опасность для ее жизни, поняла вдруг, как ошибалась все эти долгие годы. Да, будучи глазами и ушами Хагарда, путешествуя и накапливая знания, она ведала очень многое, но с столь древней пиявкой встретилась впервые. Осознание упущения в какое-то мгновение вернуло Финдабайр возможность полноценно думать и размышлять. Взгляд в сторону отца, что не унимался и продолжал вести бессмысленный спор с вампиром. Эльфийке было ясно, что тот, кого Знающий назвал Домиником Цепешем, не станет слушать ни его, ни ее объяснений. Ее женская магия не работала и - Финдабайр опустила взгляд, пряча светлые глаза за длинными ресницами - сожаление оттого укрывало сердце сказительницы.
Неслышным шагом, она скользнула в сторону, стараясь уйти от пиявки, когда Доминик Цепеш потянулся к ее дару, принесенному отцу, а следом и саму сказительницу настигло разочарование, когда она грубо схваченная за руку, оказалась рядом с вампиром. И в это мгновение, эльфийке казалось, что она не только слышит мысли мужчины, но и чувствует у себя на языке вкус крови и войны, будто бы ощущает сама это ни с чем не сравнимое чувство торжества. Она старалась не смотреть на вампира, но в то же время улыбка, привычно лукавая и безмятежная, легла на губы женщины. Все они похожи меж собой, все они любят ликовать раньше времени. Рука опустилась к подолу платья, находя в складках юбки тонкий кинжал работы эльдар - такой войдет под подбородок легко, а магия яда, которым обработано лезвие, довершит дело, в мгновения высасывая жизнь из вампира. Но, Финдабайр не успела, потому что, в следующее мгновение, пиявка отпустил ее, приказывая уходить. Она отступила на шаг назад, недоверчиво взирая сначала на двуликого вампира, а потом на отца.
- О сострадании и щедрости вампиров сказок не так много, но они правдивы, - напевно, во многом даже ласково проговорила Финдабайр, возвращаясь взглядом к кровососу и улыбаясь, - Но, сколь много чести в том, чтоб казнить старого воина? - она шагнула ближе, осторожно подходя к вампиру, - Воина, что проиграл битву, что был также силен и не уступал вам. Всякий желает умереть достойно, но не всякий заслуживает этого, - голос тихой мелодией разливался по сырому подвалу, обращенный лишь к одному вампиру, вызывая к чести старого, такого же, как и Хагард, воину, - Мой отец проиграл свою войну и признал поражение, а ваши честь и благородство не знают границ, так позвольте ему умереть той смертью, которой он заслуживает. Окажите последнюю дань уважения к сильному врагу...

+3

25

Хагард не знал, что будет делать, если Доминик сделает следующий шаг, если хватка на запястье эльфийки и боль станет последним, что будет чувствовать Фмндабайер перед смертью. «Ты не доживешь даже до зимы, Доминик Цепеш!» - глаза друида темнели, и хотя он не был уверен, что попытка спасти дочь будет удачной, он нанесет удар. Последний, обрывающий обе жизни. Потому что пиявка успеет влить страшный яд в рот Финдабайер прежде, чем ляжет рядом с ней, сраженный проклятьем.
- Отпусти… - прошелестел древний.
Что-то изменилось. Студеные тени отступили, а Доминик Цепеш отпустил Сказительницу.
Хагард остался стоять на месте, а плечи устало опустились, снова делая его похожим на дряхлого старика.

«Дожил… старый воин! Не друид, не Мудрый, не служитель Дану – старый воин… Пенек древний ты, Хагард, которому давно бы пора греть старые кости на печи!» - друид едва не расхохотался, скалясь.
Напряжение ушло, вылилось в хриплый смех, перемежающийся с хрипом в поврежденных легких.
Здесь, в страшном подвале, под угрозой потери не собственной жизни, а дочери, что кровосос грозился убить на глазах отца, Хагард впервые за долгое время вспомнил о том, чего страшился, будучи не старше самой Финдабайер. Уйти в Изумрудный сон на несколько десятилетий, редким неслышным дыханием увядая в течение десятилетий, пока не придет время уйти в Сады Дану. Старый воин. Не друид. Потому что только воины желали достойной смерти от рук достойного врага – и только друиды, чтящие старые традиции, стремились передать свои знания прежде, чем лечь на подстилку из мха и зеленых трав в глубине Священной рощи.

Хагард перевел взгляд на пиявку. В глубине глаз вспыхнуло усталое любопытство – особый дар плести из слов тончайшую и невесомую паутину был той самой обволакивающей и мягкой силой, что не раз останавливала и самого друида.
«Всё ложь…» - вымысел и правда переплетались в словах Финдабайер так, что одно становилось неотличимым от другого и там, у сожженного Великана, Хагард погнал ее прочь именно за то, что даже он не мог противостоять этому дару.
«Ясноокая, как сама Богиня – тонок стан твой, прекрасная Финдабайер, сладки речи твои, упруги груди твои и путь к Садам Дану лежит между раскинутых ног твоих», - друид скупо улыбнулся своим мыслям. Ночь у пепелища, которым стал Великан, была подернута мутной дымкой и едва вспоминалась сейчас. Опоила ли тогда его Скзительница или было достаточно только ее Вязи ее слов, что после он срывал с алых губ стоны и поцелуи до самого рассвета?..

- Казнят, - друид снова оскалился, расхохотавшись. Финдбайер думала по-женски. Раз казнь – значит позор. Но она не могла не знать, что смерть не на поле боя, жизнь, прерванная рукой достойного врага – честь. Вот только вряд ли пиявка лично откроет ему дорогу к Садам Дану. Толком не зная языка, Хагард чувствовал, что в этих словах был заключен иной смысл – сделает кто-то другой, не Доминик Цепеш.
Но он отпускал Сказительницу, и Хагард был благодарен ему за это, собираясь выполнить свою часть негласной сделки – умереть на рассвете, а не до него.
- Иди. Уходи, Финдабайер, - произнес друид на эльфийском. – И будь осторожнее. Найди брата. Скажи ему… Скажи…
Хагард резко оборвал себя, оборачиваясь к Доминику.

Склянка все еще была в руках у пиявки.
- Будь осторожнее с тем, что держишь в руке древний. В этом сосуде – сама смерть, неотвратимая и быстрая. Не расходуй ее понапрасну. – Друид засмеялся. – Мой народ. Истинные из них. Чтящие традиции. Верят, что смерть от руки достойного врага – достойная смерть. Будь она на поле боя или после него. Когда победитель лишает жизни побежденного. В смерти, что вы уготовили мне, мало чести, Доминик Цепеш. Но я доживу до рассвета.
Помолчав, друид сухо улыбнулся.
- Я уже шел против воли Дану, когда призвал Дикую Охоту. Когда сжигал Великана. Когда окунул руки по локоть в запретную чащу с мёртвой водой. Смогу и сейчас пойти против воли Её.

Отредактировано Хагард (08.07.2016 10:12:04)

+4

26

Вот же, упрямые, наивные эльфы! Даже когда даровали им свободу, когда глупец Лабиен посчитал правильным окончить кровопролитную войну, эти остроухие твари не собирались быть благодарными за их жизни, сохранённые им. О сострадании и щедрости говорила эльфийка. О щедрости и сострадании вампиров. К ним, к эльфам. Говорила о том, что есть оно у упырей. Умеют кровососы быть милостивыми и щедрыми, умеют быть благосклонными и понимающими. Доминик брезгливо поморщился.
- Кто сказал тебе, глупая женщина, что вампиры вообще думают о чести?
Эльфы сами накликали на себя беду. Они уничтожили род Рейли. Они убили Эмилию, чем и обрекли себя на полное истребление. Вампирам и до этих пор было плевать на остроухий народ, на их нужды, на их традиции. Теперь же, ещё в начале этого месяца, они получили возможность уничтожить эльфов совершенно оправданно и законно. Ведь они напали первыми. Сам Цепеш не думал о том, что, некогда, очень давно, вампиры тоже напали на местный народец, заставив остроухих уйти с их земель на территории с вечной мерзлотой. И они ушли, покоряясь чужой силе, покоряясь своей участи. На благодатных землях построили люди и вампиры красивые города, вырубив леса, повернув реки, уничтожив зелёные луга. Их понятие о мире, красоте, гармонии были так различны, но у обоих наций – так ничтожны и хрупки.
- Вы и не думали о чьей-то чести, нападая на наших детей, на наших братьев. Ни о чём не думали! В итоге проиграли, поплатились за всё. Мы пришли сюда, чтобы убивать вас, ваших отпрысков, ваших родственников. Мы не скрывали своей ненависти к вам, как и вы к нам. И что теперь ты говоришь мне о чём-то, что просишь понять? Я не хочу понимать никого из вас.
Озлобился Доминик. Он видел во всём происходившем несправедливость. Цепеш считал, что он и его подчинённые делали верно, убивая эльфов. В этом была цель и суть его приезда, но теперь Лабиен решил иначе, решил, что войне пора закончиться. Это поразило Доминика, ведь это его лишили возможности расквитаться с тем же Хагардом за то злополучное ранение. Оставалось лишь смириться, и позволить старику умереть, как пленному. И это всё, на что мог рассчитывать Цепеш, пострадавший в войне?! Он не был готов к такому. Волк любил воевать и любил побеждать, но никак не останавливать баталии на самой их середине, чтобы позорно подписать какие-то ничтожные соглашения на непрочных, белоснежных бумагах.
- Уже рассвет. Тут светает рано, иначе, не как у нас. В моей стране рассвет приходит тогда, когда мы позволяем ему это сделать. Выключаем искусственный свет, открываем тяжелые, плотные занавеси на окнах. Здесь всё иначе. Даже солнце. Даже мир. Здесь другая жизнь. Я же ехал на войну, Знающий Хагард. Убивать таких, как ты. Нет. Убивать всех, кто мне встретится. Всех, кто не похож на меня. И я убивал. Много. Жестоко.
Цепеш замолчал, рассеяно оглядываясь, будто бы и забыл, что он хотел сказать ещё. Странная ночь и ещё более странное утро не заканчивались, потому что решение должно было исходить от Доминика, он чувствовал это. Главное решение, которое никто боле не оспорит после него. Его личное решение. Волк проникся этими мыслями, посчитав себя вершителем судеб. Наверное, что-то подобное испытывал Максимилиан, из раза в раз ломая жизни целых народов, государств. Надо сказать, это чувство было приятным только с одной стороны. Как глянцевая картинка в журнале. Но что бы там ни было изображено, это была всего лишь бумага. Сомни её – и не будет никакого рисунка, насколько бы он не был впечатляющим и красивым.
- Уже рассвет в твоих землях, Знающий Хагард. Уже рассвет. Наши боги говорят на одном языке. Ты не нарушишь своего обещания, умерев сейчас.
Вначале Цепеш толкнул девчонку к выходу, и лишь потом, приблизившись к Хагарду, вернул тому отнятое ранее – склянку с ядом. Пожалуй, Доминик поступал неверно, ведь шёл он против воли Лабиена, но он сам считал, что делает правильно. Он всегда был воином, а не политиком. Воином же и останется, даже если Максимилиан будет против. Не его ума дело. Как Цепеш ненавидел, оказывается, этих мерзких политиков. Всё б им только выгоду, да побольше, добычу пожирнее, и крови чтоб меньше пролить своей. Тфу, гадость! Ничего святого. Другое дело – ратные битвы, славные битвы, в которых выигрывает сильнейший, а проигравшему остаётся смириться со своей участью. Доминику это было по душе. Это он считал правильным, и больше был солидарен сейчас с Хагардом, но не Лабиеном. Паук – политик. Цепеш знал, что он не пойдёт против Волков. Смирится с тем, что решил Доминик, подарив своему врагу достойную смерть. Так что, не убудет ничего с Волка. Поэтому он поступит, как настоящий воин, забыв о политике.
- Спи спокойно, Знающий Хагард, тот, кто способен был ранить меня.
В последний раз он взглянул в лицо эльфу, будто силясь запомнить, и вышел прочь, бросив лишь слова о том, что через пару минут здесь будут солдаты. Хагард хотел смерти себе, не девчонке. Он поступал так, как поступил бы сам Цепеш. Поэтому Волк исполнил последнюю волю эльфа – сохранил жизнь его ребёнку. Возможно, когда-нибудь, кто-то отплатит Волку тем же.

+4

27

- Уже рассвет… - эхом повторил Хагард, принимая склянку из рук кровососа. Кивнул, не сводя внимательного взгляда с лица убийцы – своего убийцы, и убийцы гордого народа Дану. Словно хотел запомнить. Посмотрел вслед Финдабайер, выскользнувшей из подвала. Сщурился, пытаясь сфокусировать зрение – мир поплыл перед глазами.
«Совсем ослабел… Совсем», - лишенный всех сил, не почувствовал рассвет. Или Хагард так глубоко погряз во тьме, что теперь и вовсе был лишен возможности ощущать живое тепло восходящего солнца? Что ж, тем лучше… Тем лучше, что он уйдет из этого мира. Друид закрыл глаза, делая глубокий вдох.
В легких снова захрипело, на губах показалась кровь. И пока приступ кашля не согнул его пополам, бросая на пол, Хагард произнес:
- Прощай, Доминик Цепеш. Великодушный враг.
Склянка холодила ладонь.
- Мир тебе. И твоим потомкам, - добавил Знающий на эльфийском. Пиявка его не поймет. Он и не должен понимать, что сказал Хагард, как и Хагард не понимал, почему жестокий убийца отпустил его дочь и дал возможность самому выбрать себе смерть.
- Иди с миром, Доминик Цепеш. Встреть еще не один рассвет, пока не наступит лето…
Он не мог отменить собственное проклятье. И не жалел б этом – Доминик Цепеш был воином. Такие, как он, не торгуются со смертью, вымаливая лишний вдох. Они борятся за каждый, пока есть силы. И достойно встречают свою гибель. Несломленные, гордые, не опустившие голову.

У него было мало времени. Так сказал пиявка. Друид тяжело закашлял, сплевывая кровь пополам со слюной. В горле першило, и он никак не мог схаркнуть то, что мешало дыханию. Оставалось надеяться, что он сможет проглотить яд. Пробка едва поддалась дрожащим пальцам. Один глоток. Хагард медлил – замер, оказавшись словно вне потока времени.
Финдабайер.
Хаген…
Он не успел сказать все, что хотел. Не успел передать.
Упрямый Хаген, которого ему не удалось ни согнуть, ни сломать. Упрямая Финдабайер, что была подобна гибкому вьюнку, оплетающему вековой камень. Доминик Цепеш, что был подобен скале. Сам Хагард, ставший тенью.

- Я иду к тебе, Богиня.
Друид знал, что лжет сам себе. Не будет никаких Садов Дану. Не будет ничего. Мрак и холод его посмертие. Хагард запрокинул голову, разом, до дна, выпивая весь яд. Онемение коснулось губ, сползая ниже, к глотке. Эльф пошатнулся, не устояв на ногах – сиплый лающий кашель и впрямь бросил его на пол.
«Я иду к тебе…»

Изрезанный, изломанный в битве кожаный доспех, который пиявки и вовсе не посчитали за таковой, оставив на пленнике, дрогнул, словно Хагард силился сделать вдох. Сквозь дыру, упрямо пробираясь к свету, потянулся тонкий росток. Молодой побег векового дуба, в палец высотой, рос, пробив себе дорогу через мышцы, кожу и одежду, из груди умирающего друида.
- Великан… - прохрипел Хагард, протягивая ладони к ростку.
Не вырвать – хотя новая жизнь, пустившая корни глубоко внутри него, и причиняла сильную боль, заставляя пузыриться на губах кровь. Не вырвать. Сберечь.
Сознание гасло.
Безвольно опустившиеся ладони укрыли росток от стылой темноты последней темницы Знающего.

Друиды не уходят так, как уходят остальные.
Хагард словно сделал шаг через пропасть – оглянулся назад, меряя прошедшую жизнь, охватывая ее взглядом всю и сразу, как берег, виднеющийся вдали. Как тогда, много и много  лет назад, когда корабли остроухого народа причалили к новой земле, где, как казалось тогда, дети Дану нашли свой новый дом.
Хагард задержался еще ровно на мгновение, и равнодушно отвернулся, шагая во тьму.
Во мрак и холод, где теперь было его место.

+6


Вы здесь » КГБ [18+] » Осень 2066 года » [21.10.2066] Наутро будет солнце, но не нам